тяжело и со зверской оттяжкой, водитель испуганно на него поглядывал. Наконец подошел помощник, он старательно делал вид, что ничего такого особенного и не случилось. Владимир Борисович глянул на шофера; тот залез
в машину, включил музыку. «Ты куда меня привез, подлец», — улыбнувшись застекленному водителю, зловеще прошептал Блюмкин. «Жив еще... Волчара», — подумал ассистент, по спине его поползли мурашки. «Владимир Борисович, лучшая больница города... « — начал оправдываться он перед человеком, который никогда в своем городе не лечился. «Лучшая? — взмахнув ручками, деланно удивлялся Блюмкин, старательно выпячивая пузико и иронию. — Зачем мне лучшая? Вези в не лучшую, в нормальную советскую вези! В НОРМАЛЬНУЮ, понял?!» Мурашки, расползавшиеся по спине, теперь остановились и впились в надушенную парфюмерией спину: «Ой! Виноват... Хорошо, ноу проблем, господин мэр! Правильное решение!» — возвращался тот к своей плутовато-подобострастной манере. Они сели в машину, ассистент деловито скомандовал шоферу: «Во вторую городскую». Тот ответил непонимающим взглядом, завел машину. Да и то сказать: в разоренном Блюмкиным и его стаей городе хороших больниц уже не было. И вообще практически ничего путного не осталось. Почти. И не удивительно.
... К больнице Владимир Борисович направился шагом решительным, вырвавшись вперед, но чем ближе подходил он к обшарпанному зданию, тем более замедлялся шаг, и, в результате, буквально возле двери, помощник нагнал его, перегнал, и, улыбнувшись, почтительно открыл дверь. Слегка прокашлявшись, приосанившись, Блюмкин зашел в лечебное учреждение. Юркнувший вслед за ним ассистент привычно засеменил по правую руку от начальства. В приемном покое Владимир Борисович опасливо покосился в сторону помощника. А тот по такому случаю отскочил в сторону, чтобы избежать искривления прямолинейности взглядов начальства... Сердце, блюмкнув, на мгновение замерло. Ведь со стены радостно и победно скалился
ВОЛК! И не один, а целых два!
Они благосклонили серые морды и приветственно сверкали клыками. «Рады приветствовать высоких... — кинулся к вошедшим кто-то после недолгого замешательства, и, как казалось, чуть ли не наперерез, отчего Блюмкин затрясся и едва не закрутился волчком, — Гостей!» Это была женщина, разбитная медичка в люминисцирующем халате, которая уже подлетела к высоким и преданно смотрела на них снизу вверх, — она оказалась совсем карликового роста. «Да не бойтесь, это же лучшие специалисты, светила нашего тусклого небосклона!... — выкрикнула она, энергично подпрыгнув. Волки усмехнулись и самым непочтительнейшим макаром облизались. Тут у Владимира Борисовича всё потускнело и поплыло перед глазами, и приемный покой стал покрываться, покрываться, да и покрылся сизым болотным туманом. Голос люминисцентно-халатной пигалицы доносился, казалось, с разных сторон, как если бы она, бодро выкрикнув фразу, часть фразы, слово, часть слова, ныряла опять в свое болото, но только лишь для, чтобы сверкнуть из совершенно иного угла, а в промежутках её речи смеялись, ухали, завывали — сменяясь и тоже совершенно вовсю куралеся — какие-то кикиморы, лешие, вообще черт знает кто. «Вежливые. Ыух! — доносилось откуда-то слева, — Скромные в общении. Ха-хо, — звенело сзади, — Въедливые по мелочам и по-крупному. Ууу, — многозначительно гудело справа, — Абсолютно... Бульк... Преданные... Плюх... Своему делу... Блюм... Люди!»
«Волки!» — машинально поправил Блюмкин, и, взвыв, выскочил из больницы.
... Прибежав домой — сердце у него жутко трепыхалось — и оттолкнув от ворот ограды водителя, а от входной двери — вытоптавшего на асфальте свою тропинку ассистента, Владимир Борисович заскочил внутрь, закрыв засов. (Надо отметить, прервав стремительность событий, что в данном архитектурном плане великий человек придерживался принципа: «Все, что создано народом, должно быть надежно от него защищено», и потому держал на дверях исключительной тяжести амбарные замки и засовы, а снаружи —
Мое жену трахали в отели