Ирка Егорова и ее семья жила в старом доме, который был построен еще до войны, и поэтому его называли сталинским. Ирке всегда было смешно, когда так говорили. Она представляла Иосифа Виссарионовича в парадном мундире, кладущим кирпичи или мешающим лопатой раствор, и ей было смешно. Потом Ирка выросла, и у нее появились другие интересы: платья, туфли, украшения.
В десятом классе ее отец пообещал Ирке подарить какое-то особенное украшение, разумеется, если она сдаст прилично выпускные экзамены. И Ирка старалась, получила пятерки, кроме математики и физкультуры. На выпускной бал Ирка пришла в обнове: янтарном ожерелье. Не в одном, конечно, на ней было еще белое, как у невесты, платье, туфлях, ну, и в белье соответствующем.
С выпускного вечера она убежала. На ее ожерелье никто не обратил внимания, и Ирка обиделась. Мама и папа еще не спали, когда Ирка открыла дверь собственным ключом на цепочке, висевшим у нее на шее, словно нательный крест. Родители ужинали, и обиженная на весь свет Ирка прошла в свою комнату. Там она, не снимая белого платья, рухнула на кровать и разрыдалась. Мама стала ее успокаивать, спрашивать: «Может, кто обидел по пьяни?», но Ирка не отвечала, только рыдала все сильнее. Ее янтарное ожерелье валялось на полу рядом с кроватью, и отец все понял.
— Я же говорил, что выпускной бал – не место для подобных украшений, мягко сказал он дочери. Там люди не за этим собираются, а за тем, чтобы попрощаться со школой и друг с другом.
У Ирки слезы скоро кончились, как вода в летней туче, и она пару раз всхлипнула по инерции и уснула.
Ночью Ирка проснулась, потому что в ее комнату заглянула луна. Выпускница не зашторила окна, и луна светила прямо в лицо Ирке. Теперь она была не одна, а с луной. Ирка и сейчас не стала зашторивать окно, а наоборот, открыла скрипучие створки. В комнату ворвался теплый летний воздух, запах нагретого за день асфальта и железный шум трамвая, не то первого, не то последнего. Ирка сняла платье, бережно повесила его на спинку стула, затем стянула колготки и расстегнула лифчик, но так и не сняла, потому что снова уснула. Мама неслышно вошла и накрыла дочь байковым одеялом.
— Ну, что, спит?
— Спит.
— Это она расстроилась, потому что наш подарок не оценили, – задумчиво сказал отец.
— Или ее, – ответила мама. – Вместе с ожерельем.
Примерно через год в жизни Ирки Егоровой произошли некоторые события. Утром отец-пенсионер уехал на дачу, а мама ушла на работу. Ирка проснулась, но еще во сне она решила примерить другой подарок, мамин – дорогое немецкое белье нежно-салатового цвета, которое год провалялось у нее в шкафу. Все-таки и то, что она надевала каждый день, было хорошим, и Ирка его бережно сняла и убрала в шкаф, аккуратно сложив и лифчик, и легкомысленные трусишки. Но новое белье было намного интереснее. Оно было почти сплошь кружевным, и только напротив сосков были вшиты непрозрачные вставки. И еще между ног – тоже вставки, двойные, скрывавшие самое сокровенное. словно кто-то разгуливает в белье по улице или беспрерывно течет, словно неисправный кран! Ирка текла только в двух случаях: во время менструаций (о, как она ненавидела эти дни, превращавшие ее в рабу прокладок!), и когда терла там, между ног, иногда прямо сквозь трусы.
Ирка раскрыла окно настежь, но шторы закрыла от яркого солнца, потому что ее комната была на южной стороне. Но и того света, который проникал сквозь шторы, хватило вполне, чтобы покрасоваться перед зеркалом в салатовом белье и в янтарном
Новая учительница