уж трудно закручивать лампочки по резьбе в патроны люстры на четыре рожка. Макаров стоял на табурете, а Романова бегала от него к выключателям и обратно. Он купил четыре лампы – две по сто ватт, одну в шестьдесят и одну на сорок. Закрутили все четыре, и стало ярче, чем днем. А в дверь уже звонил телефонный мастер.
Он работал быстро: стальным тросиком протащил сквозь канал в стене телефонный провод, скобками прибил его к стене и прикрепил там же деревянный кругляк и розетку на четыре контакта. У него был интересный телефонный аппарат с номеронабирателем на трубке, он его воткнул в розетку, набрал секретный номер и куда-то позвонил. Затем небрежно кинул его в сумку, подключил Олин телефон и назвал ей номер, который она записала.
— Все, можете пользоваться, – сказал мастер, вставая с табурета.
— Это дело надо отметить! – сказал Макаров мастеру.
Оля набрала «сто», и механический голос ответил: «Восемнадцать часов, тридцать три минуты.
— Спасибо! – сказала Оля и повесила трубку.
Она была очень вежливой женщиной, и матом ругалась вслух всего лишь два раза в жизни: один раз, когда кто-то разбил ее окно в коммуналке, и второй, когда сосед-подросток наспускал ей там же на дверную ручку.
— Теперь Вы, Ольга Петровна, можете звонить мне до полдвенадцатого, – сказал Макаров. – И я буду звонить. Или лучше очно?
— Лучше очно.
— Тогда чая. У Вас очень вкусный чай. А сахар я принес.
В одном кармане у него оказалась узкая пачка сахара, а в другом – пакетик с очень вкусными коричными крендельками.
Ольга Петровна старалась все делать красиво, чтобы понравиться Макарову. Когда садилась на стул, она не оправляла подол, а подворачивала его, показывая бедра все выше, то и дело поправляла бюст снизу вверх, а когда пила чай, манерно держала чашку за ручку тремя пальчиками, оттопыривая мизинец в сторону. И еще она то и дело похохатывала на шутки Макарова, чтобы все тряслось. Чтобы гостю было лучше видно, как у нее все трясется, она включила люстру. Но Макаров прищурился на яркий свет и засобирался к себе домой. И ушел...
Многие женщины заедают огорчения, Ольга Петровна их задрачивала. Почему-то считается, что показать трусы – неприлично, но все почему-то не стесняются ходить на пляже в купальнике или бегать и прыгать по стадиону при громадном стечении народа. Ольге Петровне и это казалось стыдным, и она стеснялась ходить в трусах на физкультуре в школе. И когда Макаров ушел, она с остервенением содрала несвежие трусы и запулила их на шкаф. Сразу стало намного легче. Осталось расстаться с блузкой, юбкой, комбинацией и лифчиком. И когда Оля все это сняла, ей стало совсем хорошо. Но оставалось еще одно – нужно было подрочить клитор, губы и при этом не задеть пальцами почти сомкнувшуюся девственную плеву. А потом завалиться спать. Но тут зазвонил телефон.
— Еще не спите?
— Нет.
— Я пожелать доброй ночи и... подойдите к окну.
Хорошо, что Макаровский аппарат был с длинным шнуром. Ольга, как во французском кино, подхватила его и устремилась к окну.
— Что видите? – спросил Макаров.
Он темным силуэтом стоял у своего окна, одной рукой держал у уха телефонную трубку, а другой дрочил член. Ольга это видела ясно, словно ее близорукость куда-то делась.
Герман и Эдик