я был для нее. Но в любом случае, как и в ту первую ночь в гостиничном номере, после того как Шмидт и Сьюзи устроили засаду, у меня осталось больше вопросов, чем ответов.
Когда мы, наконец, вышли из кабинета моего консультанта, Сьюзи сделала одну вещь, которая заставила меня попятиться. Этот единственный поступок заставил меня пересмотреть все, о чем я думал последние шесть месяцев. Она спросила моего консультанта, не может ли она вернуться и встретиться с ней сама. Оказавшись на улице, я сразу же спросил ее, как она планирует справляться с долгими поездками из Далласа к своему консультанту. Она посмотрела на меня прямо и сказала, что уже планирует переехать сюда, в Остин.
Я спросил ее, делает ли она это потому, что хочет продолжать попытки примирения. Она отвела взгляд, прежде чем ответить, что понимает, что я никогда ее не прощу. Она продолжила, что поняла одну из причин, по которой я так быстро уехал из Далласа. После того как все дерьмо попало в вентилятор, она была более или менее вынуждена уйти с должности помощника прокурора. Она заняла единственную должность, которую смогла найти, и это была должность общественного защитника. Она сказала, что ей совсем не нравится эта сторона закона, и клеймо случившегося все еще преследует ее во всех кругах, как профессиональных, так и социальных.
Я спросил, есть ли у нее работа, и она ответила, что обналичила все свои услуги и думает, что сможет получить должность помощника генерального прокурора штата.
Я спросил, есть ли у нее место, где она могла бы остановиться на вечер. Она ответила, что вечером планировала вернуться. Я пожал плечами и сказал, что она потеряла лишние девяносто минут, а ехать долго. Она сказала, что не взяла с собой никакой другой одежды.
Я снова пожал плечами и сказал, что это слабое оправдание. Она сказала, что, возможно, так оно и есть, а затем спросила, что я хотел сказать. Я остановился на минуту, она повернулась и посмотрела на меня. Я сказал ей, что, наверное, хотел спросить, не хочет ли она лечь спать на моем диване. Она улыбнулась и сказала, что ценит это предложение и согласится.
По дороге обратно в LBJ, чтобы забрать ее машину, мы остановились сначала в Starbucks, а потом я как-то договорился подъехать сюда, на этот подъем. Теперь я смотрю на Сьюзи, которая с довольным видом смотрит в лобовое стекло.
– Мне всегда нравился вид на кампус отсюда, – наконец, говорит Сьюзи.
Я хмыкаю в знак согласия.
– Сегодня вечером было много сказано, – говорит она, глядя на меня.
– Да, было. Я многому научился.
– Я тоже, – говорит она, на мгновение замолчав. – Твой советник намного лучше, чем тот, которого выбрала я. Есть ли что-нибудь, о чем ты хотел бы меня спросить? – наконец, говорит она.
Я смотрю на нее сверху вниз. Я хотел узнать миллион вещей, но не знал, стоит ли мне даже прикасаться к этому ящику Пандоры, а тем более открывать его.
Она вздыхает.
– Если хочешь узнать что-либо, то сейчас самое время спросить. Видит Бог, ты заслуживаешь ответа или двух.
Я вздыхаю. Я смотрю на нее, потом в окно. Наконец спрашиваю:
– Почему?
– Очень расплывчатый вопрос, – тихо отвечает она.
– Сначала это была месть, – говорит она после нескольких долгих минут. – Я была так невероятно зла. И самое смешное, не понимала, почему так злилась. В тот последний год многое ушло из нашего брака, поскольку мы оба были больше заинтересованы в карьере, чем друг в друге. Когда я подумала, что ты изменил, я должна была
Люблю попки. Часть 1. Рита