- Только не такой ценой... Только не ценой... тебя.
И вот тут её проняло по-настоящему! Наташка всё так же неподвижно сидела, забившись в уголок дивана, всё так же, не отрываясь, смотрела мне в лицо, только теперь по её щекам одна за другой беззвучно катились слёзы...
— Ты знаешь, я за эти дни чего только не передумал... Я понимаю, ты ничего не написала после консультации потому, что думала... что мне всё равно, что у тебя, что с тобой... Это не так!!! Я поступал как дурак, Ната. Я и есть дурак, я признаю! Я думал, что так, как думаю и живу я, так думаешь и живёшь ты, я почему-то был уверен в этом... Но ты же живая, ты совсем не такая, как я, ты женщина, и я зря так... Я очень виноват, Ната, мне просто нужно, чтобы ты знала, что я понял, что нельзя жить... вот так.
Её уже ощутимо трясло. Я не мог этого видеть отчётливо, но по каким-то почти незаметным признакам, чувствовал. В её широко распахнутых, полных слёз глазах, метался уже не страх - отчаяние. А я... А мне было так плохо, как не было плохо с того самого вечера... Потому что я понимал, что прямо сейчас должен схватить её, обнять, прижать и не отпускать... Что это - сильнее любых слов. Но я не мог!!! Тот я, который так любил Наташку и всё, что нас с ней связывало раньше, до того сраного вечера, тот я ещё её не простил. Тот я не понимал, как можно обнимать женщину, добровольно отдавшуюся в извращённой форме сразу нескольким мужчинам на глазах возбуждённой толпы. Тот я не понимал, как она могла добровольно выйти и встать голой в позу, приглашавшую кого угодно подойти и поиметь её. На глазах у всё той же толпы. Ну не понимал я этого!!! И это неприятие было на каком-то... животном уровне. На уровне инстинктов самца. А потому гораздо более сильным, чем доводы разума.
И тогда, чтобы как-то оправдать перед самим собой своё малодушие, я начал рассказывать Наташке всё: как устроена карьерная вертикаль в нашем министерстве, как Милявский подбирает людей в обойму, как легко из неё вылететь, невзирая на прошлые заслуги, как приходится платить за его покровительство своим здоровьем и доверием своей семьи. Я рассказал ей такие вещи, которые даже Пашке не доверял, хотя он и сам в таком же дерьме плавал... Признался, что её муж на самом деле никакой не перспективный управленец, а самый обычный карьерный жополиз. Рассказал, что в последнее время уже не мог без алкоголя, что печень уже посажена, что самому противно на себя смотреть в зеркало, что она совершенно заслуженно выговаривала мне - всё, кроме того, что у меня кто-то есть на работе. Что Милявский постоянно предлагает мне поучаствовать в продолжении банкетов "с очень милыми барышнями", но я ни разу не остался, потому что, как бы ни был пьян, главным для меня всегда было доползти до дома... Что понимаю, что я противен ей, не любившей выпивох ни в каком виде... Что вот уже третий день боюсь пойти в магазин за едой, потому что не знаю, смогу ли удержаться перед полками с алкоголем, что бутылку водки, которую нашёл в холодильнике я вылил в раковину, что жить так больше не могу и не хочу...
Я говорил. Слова теперь находились сами, как будто прорвало. Но, выкладывая Наташке всё новые и новые подробности своего существования, я всё чётче понимал - я её не простил. Ещё не простил.
Наташкина улыбка. Глава четвёртая