вот так... Но я знаю, я точно знаю - во всём, что произошло виноват я!.. - горло саднило.
— Ната. Я... мне так жаль, что я всё просрал! Но... всё это, вся моя работа, планы, карьера, это мне не нужно! Ведь оно - для нас... А тебя... как будто уже нет... И нет нас... А я не хочу так! Ведь всегда, с самого начала, всё было - для тебя... Мне уже всё равно. Я не хочу туда, если здесь... меня не ждёшь ты. Только я не знаю... что мне сказать, что сделать, чтобы ты... чтобы мы... Я понимаю, ничего нельзя... отменить. Я сделал то, что сделал. И ты... сделала то, что... сделала. Но я был первым!! Я тебя оставил первым... Я думал, что всё так и должно быть, как было раньше, думал, что так будет всегда!.. Наверное, я дурак... Потому что, мне кажется, я совсем перестал тебя понимать... В смысле - я всегда считал, что ты... а ты, оказывается... совсем не такая, ты уже другая, незнакомая! А я... что мне делать, Ната!?..
Я поднял веки с таким трудом, как будто они весили по тонне каждое. С таким же трудом оторвал взгляд от теплого кружка стола, чтобы найти в тени абажура Наташкины глаза. Я задохнулся и замер, я боялся пошевелиться, загипнотизированный их пронзительностью - казалось, они вонзились мне в самую сердцевину, пытаясь что-то прочитать, найти. А ещё... у меня появилось очень чёткое ощущение, что меня... взвешивают. Вернее, не всего меня, а что-то... самое главное, может быть - одно моё сердце... Что прямо сейчас, в эту минуту на острие тончайшего лезвия балансируют два мира, один - тот где есть "мы", и другой, где есть "я" и "она". Я не знаю, откуда взялось это чувство - может, это мои мысли в конце-концов пришли к закономерному итогу: так больше не может продолжаться, надо что-то решать. Только я, так же как и две недели назад, не представлял - что... Да, за эти дни я почти смирился с тем, что всё, что у нас было - в прошлом. Почти убедил себя, что потерял семью, любовь, доверие - то, без чего невозможно выжить в этом жестоком цирке, называющемся жизнь. И вдруг оказалось, что моя карьера, эта грязь, скрывавшаяся за напарафиненными лозунгами и показной благополучностью, стали просто помехой, для чего-то... настоящего, дорогого, самого ценного... Глубоко вздохнув, я тихо сказал то, о чём ещё пятнадцать дней назад не мог бы даже подумать, даже в страшном сне или алкогольном угаре:
— Мне не нужно это кресло министра. Для себя - не нужно. Да, я не такой как они... Я, может, тюфяк... Но я не такой. Я не буду рвать других потому, что мне это нравится. Я делал так, чтобы у нас было... то, о чём мы мечтали. А теперь - не хочу... Всё, что хочу - сделать так, чтобы этих лет... когда я был с тобой, а на самом деле не с тобой... чтобы их не было! Но я не знаю как это сделать... Да, это невозможно, всё уже случилось... но я... так люблю тебя.
Она молчала, и мне, смертельно уставшему от этой ватной тишины, нарушаемой лишь чуть слышным тиканьем кухонных часов, пришлось опять поднять такие тяжёлые, непослушные глаза. Она по-прежнему сидела, не пошевелившись ни на миллиметр, всё так же сверлила меня тем же странным, пронизывающим взглядом, но... Что-то изменилось... Нет, что-то... добавилось там, на той стороне островка тёплого жёлтого света, где в полумраке
Страшный чудовище или ноги в крови