сочная внизу, хлюпающая от похоти, как обтягивала мне хуище голодной своей пиздой, обжимала его сверху донизу, а я не скользил в ней, а уперся в самое дно и долбил туда, и то же самое делал с ее горлом – ебал языком в самую глубь, и она точно также ебала меня своим языком. Она почти утонула в глине, я вдавил ее туда – только нос торчит и щеки, и глаза, черные вытаращенные глаза, которыми она тоже ебала меня, а я ее.
Я, кажется, дольше кончал в нее, чем мы трахались. Это была бесконечная смерть, в которой я натянулся тетивой и впрыскивал, впрыскивал тонны спермы в самую Алискину глубь, и при этом залип намертво в ее рту и, кажется, чувствовал языком капли спермы, проходившие сквозь всю Алиску... Это было долго и невыносимо, но это кончилось, и я просто лежал на ней. Она была как свинка в грязи, лысая сумасшедшая свинка, и я на ней. Хуй распирал ее бревном, и было досадно, очень досадно, что уже больше ничего нет, а я не наелся, не слился с Алиской, как надо было, и она тоже не наелась – ерзает подо мной, кусается горячими губами.
Очень скоро все повторилось: бедра мои завели свой маховик и вдолбились еще глубже в плотную Алискину целочку, хотя, казалось бы, куда уже глубже-то? И снова ее язычок ужалил меня в горло раз, другой, третий, мыльные руки заскользили по спине, размазывая глину – и снова я лопнул в благословенной тесноте, снова брызгался, брызгался, брызгался в Алиске, и умирал от сладкой боли, и досадовал, что так быстро, а я опять не успел. Не успел насытиться, не успел ощутить, что – вот, мол. Наконец-то.
Нет, я не секс-гигант, не думайте. Я обычный. Такой как вы, или как кто угодно. Просто момент тогда был... хотите верьте, хотите нет, но четыре раза подряд я накончал ей полные потроха, не выходя наружу. Тугая пизденка не пускала меня – хотела еще и еще, и еще, и еще немного...
Мы были все в глине, особенно Алиска. Лысая свинюшка, уже не медовая, а бурая, с липкой макушкой. Мы побежали мыться и чуть не утонули от головокружения. Она смеялась, тихо и беспомощно смеялась тому, какая она грязная и как кружится голова. В глазах темнело, глина была не голубой, а медно-рыжей, солнце почти ушло в море. Мы не говорили. Вот это я отлично помню: за все это время не говорили ни слова. А что говорить? Какие слова тут могут быть? Я только думал: на хуище не было крови. Ну и пусть, думал я. Ну и пусть...
Вымылись кое-как. Я помог ей – поплюхал на спинку и бедра, помесил размякшее тело. Потом увидел груди. Мокрые, голодные – да, вот так я и почувствовал, так и увидел их – голодные, набухшие свинцом, кричащие в закат. Вы ничего не знаете о страсти, если не понимаете меня.
Помню, солнце уже село, когда я отлепился от ее сосков и повел Алиску на берег. Не в глину, а чуть подальше, где немного песка. Она подвывала на ходу. Я видел в сумерках, что наласканные ее сосочки горят – не спрашивайте, как, просто видел, и все. Мы снова слепились – сверху и снизу, ртами и письками – и я снова накончал в нее. Это как нырнешь в чужую плоть, натянешься в ней до боли и лопнешь, и ты уже не ты, а фонтанчик разноцветных брызг. Ты – это уже немного она...
Сотрудница Ира