Он лёг, сердце колотилось. Она перекинула ногу через него, села сверху, опираясь руками о его грудь. Её тело было тяжёлым, тёплым, кожа мягкой под его пальцами. Она нащупала его член, направила, опустилась медленно. Он вошёл в неё, чувствуя, как она обхватывает его, как тепло разливается по телу. Он застонал тихо, не сдерживаясь.
— Тише, — шепнула она, но голос её дрогнул. Она начала двигаться — неуверенно, осторожно, но ритмично. Её грудь колыхалась над ним, бёдра прижимались к его бокам. Он держал её за талию, чувствуя, как похоть захлёстывает его снова.
Для неё это началось из жалости, из благодарности за всё, что он для неё делал. Но теперь, в темноте, слепыми глазами не видя его лица, она представляла что-то своё — молодость, давно ушедшую, мужчину, которого не было рядом десятилетиями. И вдруг поймала себя на мысли, что ей приятно — тепло, движения, его дыхание под ней. Она задвигалась быстрее, чувствуя, как тело отзывается, как давно забытое ощущение растёт внутри. Её дыхание стало глубже, прерывистым, она почти дошла до края — ещё чуть-чуть, и она бы сорвалась. Но он кончил раньше.
Он старался держаться дольше, наслаждаясь каждым движением, каждым её вздохом. Это было не так быстро, как в первый раз — он растягивал удовольствие, чувствуя её тепло, её вес на себе. Но в конце жар накрыл его снова — он сжал её бёдра, выдохнул с тихим стоном и кончил в неё, дрожа от наслаждения. Она остановилась, тяжело дыша, не дошедшая до пика буквально на шаг. Ей не хватило чуть-чуть, и это оставило в ней странное чувство — смесь облегчения и лёгкой досады.
Она слезла с него, легла рядом. Молчала секунду, потом потянулась к краю дивана, нащупала старую тряпку — полотенце, забытое после стирки. Подтёрлась медленно, аккуратно, чувствуя влагу между ног. Отбросила тряпку на пол, натянула одеяло до подбородка.
— Ну всё, хватит с тебя, — сказала она тихо, но в голосе было что-то мягкое, почти нежное.
— Спасибо, бабуль, — выдохнул он, всё ещё дрожа от наслаждения. — Ты лучшая.
Она хмыкнула, отвернулась. Ей было странно — стыдно за то, что она чуть не потеряла себя в этом, но и приятно, неожиданно для неё самой. А он лежал, чувствуя радость и облегчение, и думал, что эта ночь сделала его мужчиной — по-настоящему.
Диван скрипел под ними, как всегда. Но теперь этот скрип был их общим.
Прошло несколько недель с той дождливой ночи, когда Ольга Ивановна сделала Артёма мужчиной. Их жизнь не рухнула и не перестроилась заново, но сдвинулась — как старый диван, который чуть перекосился под их весом и теперь скрипел с новой интонацией. Днём всё шло по привычному кругу: Артём возился на кухне, варил суп или жарил картошку, уже лучше справляясь с ножом, хотя она всё равно ворчала, что лук режет неровно. Ольга Ивановна сидела за столом, слушала его шаги, иногда подсказывала, как не пережарить или когда снять с огня. Он ходил в техникум, брал смены на складе, возвращался с ноющими плечами и парой мятых купюр в кармане. Но ночи изменились. Не каждый вечер — раза два-три в неделю, когда воздух в комнате густел от невысказанного, а его руки сами тянулись к ней.
Ольга Ивановна привыкла. Сначала это было только для него — жалость и благодарность толкали её дать ему хоть что-то, раз уж нормальной жизни она дать не могла. Но теперь, чувствуя его тепло под одеялом, его дыхание на своей коже,
Одна с отчимом