в ее глазах борьбу между мечтой и страхом, но она фыркнула, отводя взгляд: «Ой, Сережа, не выдумывай! Это шанс, а ты все портишь своими страхами!» Мы спорили минут десять, я чуть ли не умолял, чувствуя, как голос срывается от беспомощности, но Наташа оставалась непреклонной, и я понял, что переубедить ее не смогу — она уже видела себя победительницей этого проклятого конкурса.
Дверь открылась, и Жак вошел, постучав костяшками по столу, отчего пепельница подпрыгнула, а окурки чуть не высыпались: «Ну что, решились?» Наташа выпалила, ее щеки пылали, голос дрожал от смеси решимости и страха: «Согласна. Но фото не размножите?» Жак расплылся в улыбке, его маленькие глазки блеснули: «Ну что вы, деточка, как можно? Все строго конфиденциально, мы серьезное агентство». Он вынул из ящика бумаги — мятые, с пятнами от кофе, — протянул их Наташе: «Небольшая формальность». Я схватил договор, пробежал глазами — ничего особенного, кроме жирной строчки про штраф в 10, 000 долларов, которая ударила меня, как кулаком в живот. У нас таких денег не было даже в мечтах, и это ощущение ловушки сдавило мне грудь, как стальной обруч. Наташа, не читая, чиркнула подпись своей аккуратной, чуть дрожащей рукой и протянула листок Жаку, ее пальцы слегка тряслись. Он кивнул, сложив бумаги в ящик: «Вот и славненько. Теперь прошу за мной, красавица».
Мы пошли за ним по длинному коридору, где стены были покрыты облупившейся краской, пахло сыростью, старыми коврами и чем-то затхлым, как в подвале. Пол скрипел под ногами, лампы мигали, отбрасывая длинные тени, и я чувствовал, как каждый шаг приближает нас к чему-то неизбежному. Мы вошли в большой зал: белая круглая кровать с мятым покрывалом, на котором виднелись подозрительные пятна, белые стены, покрытые трещинами и местами пожелтевшие, с потолка свисали прожектора, их свет резал глаза, а посреди комнаты стояла камера на штативе — дорогая, с блестящим объективом, выглядевшая неуместно в этом убогом помещении. Жак скомандовал деловито, его голос стал резче: «Так, моя милая, тебе за вон ту ширму, там разденешься до трусов и ложись на кровать. А вам, друг, нужно выйти из комнаты. Но если хотите наблюдать за процессом, в соседней комнате есть окошко, можете смотреть и любоваться на свой цветок». Наташа бросила на меня быстрый взгляд — в нем смешались страх, решимость и мольба о поддержке, которую я не знал, как ей дать, — и скрылась за ширмой, старой, потрепанной, с пятнами неизвестного происхождения. Я вышел в коридор, закурил, чувствуя, как дым обжигает горло и легкие, но не снимает напряжения. Минут десять я топтался у стены, стряхивая пепел на потертый пол, мысли путались: «Как нас угораздило вляпаться в эту хрень? Это же не работа, а черт знает что! Наташка, дуреха, что ж ты натворила?» Я чувствовал себя предателем, что не остановил ее, и одновременно злился на нее за эту ее слепую веру. Любопытство и тревога пересилили, и я решил пойти в соседний кабинет, чтобы хоть как-то держать ситуацию под контролем.
Кабинет оказался крохотным, метров шесть, с одним шатким стулом, который скрипел под моим весом, и маленьким окошком, закрытым грязной шторкой, пропахшей пылью и табаком. Воздух был спертым, стены покрыты облупившейся краской, и я чувствовал себя, как в клетке. Сел, отодвинул шторку — и замер от увиденного. Наташа сидела на кровати в своих белых кружевных трусиках, которые чуть просвечивали, намекая на темный треугольник аккуратно подстриженных волосков под ними. Ее груди — красивые, упругие, с маленькими розовыми сосками — покачивались, пока она пыталась сесть в
Один из..