ли от страха, то ли от холода, то ли от стыда, который сжигал ее изнутри, превращая ее лицо в красный овал, где глаза блестели от слез, а губы дрожали. Жак что-то бормотал, щелкая камерой: «Хорошо, девочка моя, замечательно, теперь разведи ноги шире». Наташа послушалась, ее вагина раскрылась еще больше, и я увидел, как внутри все блестит — она невольно текла, ее тело предавало ее, выделяя соки, которые стекали по внутренней стороне бедер, оставляя влажные дорожки. Она сгорала от стыда, ее руки сжимались в кулаки, а дыхание было прерывистым, как будто она пыталась сдержать рыдания. Вдруг дверь открылась, и в зал вошел тот кавказец с подносом — три чашки кофе дымились в его руках, его смуглое лицо расплылось в ухмылке, когда он увидел Наташу. Она дернулась, пытаясь прикрыться простыней, но та была пришита к матрасу, и она только беспомощно задергала ногами, ее сиськи подпрыгнули, соски затвердели еще больше от резкого движения. Кавказец поставил поднос на край кровати, бросил на нее еще один взгляд, полный похоти, и вышел, оставив за собой аромат кофе, смешанный с его одеколоном. Жак махнул мне рукой: «Заходи, друг, присоединяйся». Я вошел, чувствуя, как сердце колотится в груди, как ноги подкашиваются от смеси гнева, стыда и этого проклятого возбуждения, которое я не мог подавить.
В зале пахло потом, дешевым одеколоном и чем-то кислым, что витало в воздухе, смешиваясь с теплом от прожекторов. Я сел за кровать на скрипящий стул, Наташа сидела рядом, голая, красная как рак, не зная, куда деть руки — то прикрывала грудь, сжимая ее так, что кожа между пальцами белела, то пыталась закрыть промежность, где блестели капли влаги, выдавая ее невольное возбуждение. Жак протянул ей чашку кофе: «Пей, деточка, расслабься». Она взяла ее дрожащими пальцами, кофе чуть не расплескался, и тихо, почти шепотом, спросила: «Ну как я? Есть шанс?» Ее голос был сдавленным, полным стыда и надежды, которая все еще теплилась в ней, несмотря на унижение. Жак пожал плечами, его жирное лицо расплылось в ухмылке: «Шансы есть у всех. До тебя тут десяток девок было, но задатки у тебя хорошие». Наташа поникла, ее плечи опустились, глаза потускнели — она поняла, что все эти позы, этот стыд могут быть зря, что ее мечта ускользает, как дым от сигареты, которую я курил в коридоре. «Но ведь вы же знаете, как победить, вы же не первый конкурс фотографируете?» — вырвалось у нее с отчаянием, ее голос сорвался на высокой ноте, она сжала кулаки так, что костяшки побелели. Жак откинулся на стуле, его живот заколыхался: «Ну как вам сказать, победитель выбирается для фотосессии одному очень популярному мужскому журналу, и здесь предпочтения отдаются самым раскрепощенным и женственным особам». Он говорил медленно, смакуя каждое слово, будто наслаждаясь ее смятением. «Но что я должна сделать?» — спросила Наташа, ее голос дрожал, в нем звучала смесь страха и решимости. «Так как журнал мужской, то на фотографиях вместе с вами должны присутствовать другие мужчины, вы понимаете, о чем я?» — спросил он, прищурив свои маленькие глазки. Наташа сглотнула, ее лицо стало бледным, глаза расширились: «Понимаю, но... может быть, вы меня снимите с моим мужем?» Ее голос был почти умоляющим, она бросила на меня взгляд, полный надежды, что я смогу ее спасти. Жак покачал головой: «Не в коем случае, это будет видно сразу, что он ваш близкий человек, нет, это исключено». Я не выдержал, вскочил, чувствуя, как гнев кипит в груди: «Позвольте, вы предлагаете моей жене
Розовые бусы