прильнула к нему и влепилась лизучими губами и язычком в ноздри, а потом и в рот.
Это было, как будто в вены вдруг влили теплого меда и он вскипел под кожей. Ласковые губы пили Стива, как нектар, и тот захлебывался мятной волной, входившей в него и распиравшей тело. Руки его хаотично скользили по мокрой Дэйзи, подминая везде сразу, потом переключились на проклятые вымокшие тряпки, облепившие и сковавшие то, что должно быть голым и свободным, как она, высасывающая тебя с такой нежностью, что ты сейчас умрешь под ее языком…
Ты мерзавец, думал Стив, заваливая Дэйзи в сверкающую алмазами траву, из которой уже ушла вода. Какой же ты мудак, говорил ему кто-то внутри, когда он вставлял свой измученный дрын туда, в тугой медовый тайник, бодавший его, – и сразу вдавился поглубже, чтобы не успеть передумать.
Джоуи, думал он, умирая от плотности ее лона. Джоуи ждет тебя, а она совсем девочка, она доверилась тебе, мудаку, – и буравил ошалевшую Дэйзи, барахтаясь с ней в мокрой траве, и потом ткнулся в губы, чтобы влизаться в них и достать до горла, и еще дальше – до самого сердца, уже заколотого дрыном; вокруг все мокло, пело, золотилось и улетучивалось к небу, куда уткнулся ошалевший взгляд Дэйзи, – а Стив набухал в ее теле, взрывался и орошал его запретным медом, который ведь нельзя, нельзя, но нет выхода и нет больше сил, поэтому вот тебе, вот, вот, и еще мокрее, и туже, и слаще, и смертельней, и вот, и вот так, и аааааа…
Моя чувственность - мое проклятие...