тяжёлая бархатная штора, отгораживающая нас от основного зала. В полумраке свечи на столе отбрасывали мягкие блики, и я устроилась на стуле, скрестив ноги так, чтобы чулки чуть выглянули из-под юбки. Здесь нас никто не потревожит.
Я села и положила клатч на колени.
— Красное вино. Что-нибудь терпкое, с глубоким вкусом. Два бокала, пожалуйста.
Он кивнул и исчез за шторой. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ткань юбки натянулась на бёдрах. Через минуту он вернулся, поставил бокалы на стол — тёмная жидкость мягко качнулась, отражая свет свечи. Я поднесла бокал к губам, вдохнула аромат — пряный, с ноткой ягод, — и сделала первый глоток. Тепло разлилось по горлу, пробуждая тело. Подняла взгляд — и в этот момент он вошёл.
Максим.
Тёмные брюки сидели ровно по фигуре, подчёркивая длинные ноги, рубашка — хорошо скроенная, с закатанными до локтей рукавами — обрисовывала плечи и грудь. Волосы аккуратно уложены, но чуть растрепаны на концах, будто он провёл по ним рукой в спешке. Руки в карманах, походка расслабленная, но уверенная. Он оглядел зал — и сразу нашёл меня.
На его лице мелькнула улыбка — искренняя, тёплая, но не сразу. Сначала он замер. На долю секунды. Взгляд пробежал по мне — от лица вниз, — и я почувствовала, как он зацепился за блузку, за вырез, за то, как ткань обтягивает грудь, чуть приподнятую. А потом он шагнул ближе.
— Мам, ты... ты шикарно выглядишь, — сказал он, подходя к столику.
Голос был ровный, но в нём мелькнула нотка, которую он не успел спрятать. И в глазах — я знала этот взгляд. Тот самый, что ловит, оценивает, хочет, но не смеет задержаться слишком долго. Его глаза скользнули ниже — на декольте, на ложбинку, где висела цепочка. Не вульгарно, не специально — просто так, как мужчина смотрит на женщину, которая знает, как себя подать.
Я улыбнулась мягко, будто ничего не заметила, и чуть наклонила голову, позволяя волосам упасть на одно плечо.
— Спасибо, Макс. Ты тоже ничего. Даже пуговицы все застегнул — чудо, — сказала я, протягивая руку к бокалу. Движение было медленным, выверенным: запястье выскользнуло из-под рукава, каблук скользнул по полу с едва слышным стуком.
Он сел напротив, и воздух между нами стал гуще, плотнее. Музыка медленно лилась фоном. Я ловила себя на том, что каждый его жест — как он кладёт руку на стол, как слегка напрягаются вены на предплечье, как он смотрит на меня чуть дольше положенного — бьёт по нервам, как ток.
Он не знал. Не понимал, что именно происходит. Но я видела в его глазах — в том, как он чуть прищурился, как уголок рта дрогнул, — он чувствовал: что-то изменилось. Я была женщиной в чулках, с красными губами, с грудью, что выпирала из блузки, с ароматом, который он уже вдыхал, сам того не замечая. Мои ноги, скрытые под столом, чуть шевельнулись, и я знала: он не видит их, но чувствует — в моей осанке, в моём взгляде, в том, как я сижу напротив него.
Я сделала ещё глоток вина, глядя на него поверх бокала. Губы оставили красный след на стекле, и я поймала себя на мысли: он это заметит. И ему это понравится.
— Ну что, закажем? — спросила я, опуская бокал, и голос мой был чуть ниже, чем обычно.
Он кивнул, но в его движении было что-то новое — лёгкая заминка, как будто он впервые не знал, что сказать. Я улыбнулась шире. Это был мой вечер.
Мы заказали еду — без долгих обсуждений. Я знала это
День Рождения Моей Девушки