Считай, его здесь нет. Он импотент, потому что синячит каждый день как не в себя. Вон, глянь туда.
В дальнем углу поблескивали боками ряды пустых винных бутылок и маленьких пузырьков из-под боярышника.
Крокодил подтолкнул к топчану.
– Раздевайся и падай.
В комнате было гораздо теплее, чем на улице. Девушка села на край деревянной конструкции, положила рядом куртку, расстегнула пару последних пуговиц на блузке, но снимать ее не спешила.
– Ты можешь попросить его выйти? ‒ спросила она. ‒ Хотя бы на пятнадцать минут.
Юноша засмеялся, присел рядом и сам занялся ее одеждой.
– Майер – не простой бомж. Думаешь, он мыкается по заброшкам и жрет тухлятину с помоек? Хрен ты угадала! Майер – залупа в позолоченной оправе.
Анна смотрела на него пьяным непонимающим взором.
– Залупа?.. В оправе?.. Как это?
– Травой торгует. Кто и откуда поставляет – неведомо, но трава самая пиздатая в Белокаменске и всегда в наличии. Бабла через его руки проходит немеряно, а он оставляет себе крохи – на бухло и жрачку.
‒ Почему?
Крокодил снял с нее блузку, помог расстегнуть застежку черного лифчика.
‒ Потому что не хочет жить по-другому. Привык вот так, врубаешься? Все, дальше сама, а мне надо с ним перетереть. Майер! Майер, очнись!..
* * *
К мысли о том, что ей овладеет покрытый прыщами уродливый пацан, она кое-как привыкла. Мысль была отвратительной, как шведская квашеная сельдь, но цель оправдывала средства – чем больше дозволялось Крокодилу, тем реже в памяти всплывал образ Демидова. Однако полностью раздеться в присутствии незнакомого старика девушка не решалась.
Выпитый в кафе алкоголь возымел действие: мышцы сковало слабостью; она клевала носом, вяло соображала. В трех шагах, у кухонного стола, о чем-то спорили Крокодил с Майером. До слуха доносились обрывки фраз, смысл которых она не улавливала.
– Почему пять, Майер? Я хочу восемь! ‒ злился прыщавый. ‒ Восемь, сучий финт!
– Такса, Генарик, ‒ спокойно отвечал старый бомж. ‒ Ты ж все расценки знаешь. Пять.
– Почему пять?!
– Такса. Этот как ценник в магазине.
– Ценник, говоришь? ‒ Крокодил на секунду задумался. ‒ Слушай, ты же немец, верно?
– Ну-у... судя по фамилии ‒ да.
– Вот скажи мне: настоящее немецкое сливочное масло и наше из «пальмы» может стоить одинаково?
– Эк сравнил!
‒ Нет, ты ответь!
‒ Ну-у... навряд ли.
– Так чего ж ты разный товар подгоняешь под одни расценки?! Восемь или мы уходим.
После небольшой паузы Майер сдался:
– Ладно. На, крути первый косяк. А дале посмотрим, как масть пойдет...
У ближайшего окна зашелестела тонкая папиросная бумага, потом щелкнула зажигалка. По залу поплыло сизое облачко и стало тихо. По-хозяйски развалившись в кресле, Майер прихлебывал из стакана дешевое крепленое вино. Крокодил на корточках смолил папиросу. Оба глазели на девушку.
Она сидела прямо перед ними, уперев руки в топчан и склонив голову набок. Все в ней было чертовски соблазнительно: стройная, аккуратная фигурка; ровные, обтянутые темными чулками ножки; правильные черты лица; недлинные, но красиво уложенные волосы; гладкая кожа. И ни одна случайная черточка не портила ее внешности. Ни съехавшие вниз чашки лифчика, наполовину обнажившие сочные темные соски. Ни замутненный алкоголем взор больших серых глаз. С ее появлением комната будто наполнилась светом, а в здешнем дурном воздухе впервые появились нотки дорогого парфюма.
С тех пор, как Майер обжился в квартире третьего этажа, баб на топчане побывало превеликое множество. Однако и бабами назвать их он бы поостерегся. Скорее это были существа, напрочь растерявшие не только женские, но и человеческие качества. Неопределенный возраст, прокуренные хриплые голоса, пропитые одутловатые рожи, обноски вместо одежды. И вонь. Жуткая застаревшая вонь от месяцами немытых тел. За стакан портвейна
Сучий финт (Часть 4)