мне на грудь. Её прикосновение было уже другим — нежным, но отстраненным.
—Я, правда, — упёрся я, чувствуя, как краснею. Мне было восемнадцать, и я был абсолютно уверен в правоте каждого своего слова. Эта уверенность была жгучей и единственной, что оставалось в этом перевернутом мире. Лена покачала головой, и её мокрые волосы растрепались по подушке.
—Ты не понимаешь. Я... я совсем другая. Не такая, как ты думаешь. Ты сам всё вскоре поймёшь. И сделаешь выбор. Она сказала это так просто и безысходно, что у меня внутри всё сжалось. Сладость недавнего блаженства вдруг стала горчить. Я хотел спросить, что она имеет в виду, доказать, что для меня она самая правильная, но слова застревали в горле. В её глазах стояла стена, которую я был не готов штурмовать. Мы ещё немного полежали в тишине. Я обнял её, но её тело, ещё минуту назад такое податливое и живое, теперь казалось напряженным. Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение успокоилось. Я посмотрел на свои часы с светящимися стрелками.
— Мне пора, — нехотя выдохнул я. — Уже поздно.
— Ладно, — она легко скользнула с кровати, словно и не было этой минутной напряженности, и натянула свою футболку. Вид её снова в этой короткой одежде, под которой теперь не было тайны, снова заставил кровь прилить к щекам, но теперь это было смешано с тревогой. Она проводила меня до двери. В коридоре я натянул куртку, всё ещё пахнувшую дождём и ею. Мы стояли у деревянной двери обитой старым дерматином, и снова возникла пауза, но на этот раз не сладкая, а полная чего-то невысказанного.
— Завтра... — начал я.
— Приходи утром, — перебила она, и в её голосе снова появилась тень той уверенности, что была раньше. — Пойдем на рынок вместе. Я тебе пирожков испеку.
Её предложение было таким домашним, таким простым после всего, что произошло, что это вернуло немного равновесия. — Приду, конечно, приду — кивнул я.
Она встала на цыпочки и быстро, по-дружески чмокнула меня в щёку. — Иди уже, романтик.
Я вышел на площадку. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком замка. Я спускался по тёмной лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустой бетонной шахте. В голове крутились её слова: «совсем другая», «сделаешь выбор». Они были как заноза. Но потом я вспомнил её смех, её взгляд, её тело на моём, и эти мысли отступили перед простой, животной радостью произошедшего. Я вышел на улицу. Дождь уже кончился, асфальт блестел под одинокими фонарями, и воздух был чистым и холодным. Я задрал голову и увидел свет в её окне на пятом этаже. Сердце снова екнуло. Я не понимал, что она имела в виду, но был уверен в одном: утром я приду. Обязательно приду.
Утро было прохладным, влажным после вчерашнего дождя. Я постоял у её подъезда, пытаясь собраться с мыслями. В голове звучал её вчерашний шёпот: «Не надо так сразу». Но вид её окна на пятом этаже, за которым она сейчас есть, гнал все сомнения прочь. Я сделал глубокий вдох и рванул с места, влетая в подъезд. Поднявшись на пятый, я нажал на звонок. Сердце колотилось где-то в горле. Из-за двери послышались быстрые шаги, щелчок замка — и она возникла в проеме.
Она была совсем другой и в то же время точно такой же, от которой у меня перехватывало дыхание. На ней были облегающие черные лосины, которые обрисовывали каждую линию её длинных ног и каждую округлость её упругих, идеальной формы ягодиц. А сверху на ней была надета футболка, с каким-то принтом,
Как это было у меня