Собака умерла. Не героически, не под колесами спасающего ребенка велосипеда, а глупо и банально: съела на прогулке какую-то дрянь. Не кусок изысканного яда, подброшенный злодеем, а обрывок полиэтиленового пакета, пропитанный бензином и уличной грязью, или дохлую крысу, отравленную догхантерами. Обычный городской мусор, который она с жадностью подобрала у забора, пока Грэм на секунду отвлекся на крики дерущихся ворон.
Отравилась и за ночь превратилась из лучшего друга человека в холодный, одеревеневший комок шерсти. Он нашел ее утром в ее корзине, застывшую в неестественной, сломанной куклы позе, с оскалом, обнажавшим жемчужно-белые клыки. Во рту засохла пена с вкраплениями чего-то синеватого, похожего на кристаллы медного купороса. Лапы были сведены судорогой, впившейся в старую плетеную корзину, как когти в скалу. Астра всегда спала, свернувшись калачиком, аккуратным бубликом, но смерть вывернула ее тело, придав ему чужой, угловатый и пугающий вид.
Её звали Астра. Неплохое имя для собаки. Породистой, с родословной. Но Астра была обычной дворнягой, подобранной у метро в картонной коробке с надписью «Возьмите меня домой». Грэму тогда показалось, что имя, пахнущее звездами и космосом, идеально подойдет этому ушастому, голубоглазому щенку с шерстью цвета пыли и пепла. Для человека — странное, но об этом позже.
Хозяина Астры звали Грэм. Не Грег, не Герасим, а именно Грэм. Он сам себе выбрал это имя в шестнадцать лет, посчитав Герасима слишком уж приземленным, пахнущим огородом и дедовским ватником, для своей тонкой, возвышенной натуры, видевшей мир в оттенках Payne's grey и умбры жженой. Грэм был художником. Вернее, он жил в подвале частного дома, который ему сдавала за небольшие деньги мать Офелии. Он малевал угрюмые, многослойные абстракции, в которых критики с подачи его единственного друга-галериста пытались разглядеть «тотальный крах постмодернизма», пока его не прижала нужда, и тогда он, стиснув зубы, перерисовывал по фотографиям умерших домашних животных — пуделей, сиамских кошек, попугаев-неразлучников — для безутешных хозяев, вешая на одну стену трагедию вселенского масштаба, а на другую — акварельного йорка в бантике. Ирония, которая сейчас кусала его за печень острее, чем любой цирроз, разъедала изнутри, как кислота.
Подвал был его убежищем. Недорогим, сыроватым, но своим. Грэм содержал его в пуританской, почти монашеской опрятности, словно чистота и порядок могли компенсировать отсутствие окон и низкий, давящий потолок. Полы, хоть и бетонные, были чисто выметены и даже протерты тряпкой. Баночки с кистями, вымытые до скрипа, тюбики с красками, расставленные по цветовому спектру, — всё было расставлено на самодельных полках из старых ящиков с армейской точностью. Пахло не плесенью и сыростью, а скипидаром, краской и овсяным шампунем Астры — простым, дешевым, с запахом детства и чистоты. Это была не помойка, а аскетичная келья художника-отшельника, где единственным признаком легкомысленного бардака и безусловной жизни были разбросанные по углу игрушки собаки: прохудившаяся пищащая свинья, потрепанный канатик, резиновый мячик со сломанным свистком. Теперь и этот признак исчез. Игрушки лежали в картонной коробке, аккуратно сложенные туда самим Грэмом накануне вечером, после прогулки. Он тогда еще не знал, что это — последний вечер.
Грэм не плакал. Он онемел. Подвал, и до того дышавший тихим, упорядоченным существованием, потерял последние признаки жизни — запахи (собачью шерсть, овсяный шампунь, сладковатый дух дешевого корма) и звуки. Он завернул Астру в её же любимое одеяло с объедками костей (ещё одна ирония) и отнес в ближайший лесопарк. Копать было тяжело, земля после дождя была вязкой и цепкой, как плохо замешанный раствор. Он вырыл яму ровно по размеру одеяльного свёртка, опустил его туда и засыпал. Он не поставил крестик. Он
Оксанина клизма-3