голосе слышалось хвастовство. — Настоящие, белые! Не то что наши тощие козы!
— Она тебе ещё и отсосала, да так, слюни по подбородку текли! А я в это время снимал! Кричу: «Улыбайся в кадр, шлюха! Всему району покажем!»
— А потом я её сзади… — голос понизился до похабного шёпота. — Она сначала упиралась, мычала, а потом… а потом пошла на встречу, понимаешь? Застонала. Все шлюхи такие — делают вид, что не хотят, а сами готовы за любое внимание.
— И кончила, слышал? Кончила, сука! — завопил Орхан . — Я ей в это время на лицо… а она рожу скривила, а глаза закрыла… а сама телком вся дергалась!
— А потом мы её… — голос сорвался в сдавленный смешок. — Мы её, брат, обоссали. Спину, грудь… а потом и в рожу эту надушую. Сидит на коленях, тварь, в нашем дерьме, и даже не вытирается. Глаза пустые. Опущенная она теперь. По самыя гланды. Её сынок теперь тоже опущенный, потому что мамка его — обоссанная шалава.
В ушах у Лейлы зазвенело. Она слышала от них похабные истории и раньше, но эта… Она была про тётю Анну. Про маму Эдика. Те отрывочные детали, которые она уловила в той квартире — запах, вид, дрожь в руках — сложились в ужасающую, отчётливую картину.
Она проскользнула в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Перед глазами стоял Эдик. Его упрямое, сосредоточенное лицо, когда он делал уроки. Как он защищал её сегодня в школе. Он ничего не знал. Он думал, что его мать просто устала или чем-то расстроена.
Мысль сказать ему об этом даже не возникла. Во-первых, он ей нравился. Он был не похож на этих диких, бородатых пацанов, которые считали себя хозяевами района. Он был тихим, умным, другим. Рассказать ему такое — значит навсегда увидеть в его глазах боль, стыд и ненависть. Нет, это было невозможно. А во-вторых… в глубине души шевельнулось то самое холодное, отстранённое злорадство. Теперь между ней и тётей Анной была пропасть. Та была там, внизу, в грязи и позоре, а она, Лейла, оставалась чистой, праведной, закутанной в свой платок, дочерью своей семьи. И Эдик теперь был чуточку ближе к ней, потому что его единственной опорой в этом подъезде, в этой школе, становилась она. Его мать больше не была для него авторитетом. Она была немым укором.
Но разговоры на кухне не заканчивалься.
— …ну и чё с того, что с детьми? — раздался хриплый, пропитый голос Рустама. — Дети — не помеха. Могла бы умнее быть, пахать нормально, а не жопой перед прилавком трясти. А раз трясёт — пусть трясёт на поток поставит, дело наладит!
Громкий хохот. Кто-то стукнул кулаком по столу.
— Правильно! — подхватил другой. — Раз ничего другого не умеет, тупая шлюха, пускай деньги зарабатывает как умеет! Место её у обочины, а не среди людей. Детей кормить надо — вот пусть и кормит, чем бог послал. А бог ей послал одно — жопу и сиськи.
— Только жалко, что даром отдаёт! — вклинился Алихан, и в его голосе слышалась злая усмешка. — Вот мы её сегодня… так сказать, на бесплатный пробник пустили. Оценили товар. Товар так себе, подержанный, но на поток можно ставить. Снять хату подвальную, поставить кровать. Пускай мужики с района ходят, по пятьсот рублей за заход. На хлеб с маслом хватит. А мы, как первооткрыватели, проценты будем с неё иметь.
— Она же не согласится, — усомнился кто-то.
— А её кто-то спрашивать будет? — парировал брат. — После
?Фантазия приснившаяся во сне?