глаза, и слово сорвалось с её губ тихим, сдавленным шёпотом, словно признание в смертельном грехе:
— Трахни.
Никита ухмыльнулся. В его глазах вспыхнуло удовлетворение хищника.
— Хорошая девочка. Теперь можешь идти. Твой муж скоро приедет.
Она вернулась в зал, и мир вокруг казался ей другим. Это слово, это грубое, пошлое слово, теперь жило внутри неё, как клеймо. Оно было мощнее любого поцелуя, интимнее любой ласки. Он вошёл в её язык, в её сознание, и вытеснил оттуда всё прежнее.
Ровно в одиннадцать, как и договаривались, за ней заехал муж. Он был в хорошем настроении, улыбался, здоровался с коллегами. Валя представила его Никите. Рукопожатие. Улыбки. «Спасибо, что присматривали за Валей». «Не за что, она себя прекрасно вела».
Она стояла между ними — мужем, который с гордостью смотрел на неё, и любовником, который всего час назад заставлял её произносить грязные слова в пустом коридоре. Два полюса её разорванной жизни.
В машине муж спросил:
— Ну как, хорошо повеселилась?
— Да, — ответила она, глядя в тёмное окно. — Очень.
— И Никита там был? Не надоедал?
Она повернулась к нему, и на её губах играла странная, загадочная улыбка.
— Нет. Он был джентльменом. Абсолютно безопасным.
Она смотрела на профиль мужа, на его сильные, привычные руки на руле, и в уме у неё звучало одно-единственное слово. То самое. Оно было её тайной, её позором и её силой. Никита не просто изменил её тело. Он изменил её язык. А изменив язык, он изменил и её мир. И обратной дороги из этого нового мира уже не существовало. Она смотрела на мужа и думала о том, что между ними теперь лежало не просто расстояние, а целая пропасть, вырытая одним-единственным, запретным словом.
На милость богам