технически. Он стоял рядом с собакой и смотрел вместе с ней на спину Манижи.
— Вера, приди, - попросила тихо Манижа не оборачиваясь.
Верониколай осторожно зашагал по ступенькам, качая бёдрами.
— Садись, только пониже.
Он зашёл в воду — она была почти горячая. Он сел у ног Манижи и боялся теперь обернуться, взволнованный. Он упирался руками в ступеньку, его груди с тёмными сосками колыхались на воде.
В саду пели несколько невидимых в листве птиц. Деревья окружали бассейн, нависали верхушками, и только пятна солнечных лучей пестрели на траве и сверкали на поверхности воды. Зной бушевал вокруг оазиса, но не мог пробиться сквозь листву и, приглушённый, не обжигал, но только грел, разгоняемый сквозняками.
— У меня здесь всё есть потребное, - говорила Манижа, - И сад, и живность, и собака. Караван заходит, но это редко. Основное имение у меня на хорошей земле, далеко, но я давно уже в оазисе живу, привыкла. Не такая, как все. Всем девушкам замуж подавай, себя отдавай, а мне это не интересно почему-то. Я наоборот хочу — да где себе таких найдёшь? Не каждый троечин ещё на такое согласится. А мужчины и подавно. Бассейн и дом хорошо мне сделали, и мне комнату хорошо сделали, и для гостей комнату хорошо сделали, и коридор, и терраса. На террасу пойдёшь, там у входа сундук стоит — откроешь, возьмёшь щёлок для мытья, он в кувшинчике разведён. А по коридору пойдёшь, увидишь кладовку, в кладовке справа сразу материя лежит, свёрнута, сложена. Возьмёшь два полотенца, одно розовое, другое белое, всё бери, неси, назад приходи.
Верониколай, наслаждавшийся в тишине низковатым голосом с едва заметной хрипотцой, не сразу осознал смысл слов, произносимых нараспев Манижой. Он поразился, как естественно и незаметно рассказ об оазисе перешёл в ясный и точный приказ, хотя прямо Манижа от него ничего не потребовала. Она как бы оставила ему выбор: воспринять весь рассказ как некое повествование, ни к чему не обязывающее, - либо принять повеление о щёлоке и полотенцах на себя. Щёки у Верониколая горели, между ног сладко сжималось, он понял, что он предназначен угождать и услуживать, потому что в голове у него, будто в ноосфере, вовсю завертелись мысли, как получше исполнить всё это дело. Ему было и стыдно за свою таковую натуру, и одновременно он чувствовал счастливое опьянение. Он, встряхнув русыми локонами, тяжело вылез из воды и стал подниматься вверх.
— Ага, значит, сверху Вера, а снизу — Николай. Как в сказке, - произнесла Манижа задумчиво.
Верониколай опустил глаза: его хуй набух, развернулся и жёстко прижимался к животу. Троечин ещё сильнее покраснел и поспешил мимо собаки, поднявшей голову, к дому.
Он отыскал и кувшин с ароматами, и полотенца, но это не избавило его от возбуждения.
— Вера? — обернулась к нему Манижа и распорядилась, - Полотенца оставляй на краю, а щёлок неси сюда.
Верониколай со своим напряжённо поднятым хуем чувствовал стыд в присутствии девушки. Был бы он в охабне, охабень давно бы уже поменял цвет и фактуру, чтобы замаскировать, отделить личное от общественного. Теперь же нагота делала Верониколая совершенно беззащитным. Он не знал, как вернуть тело в рамки приличного общения.
— Вымоем сейчас тебя, - проговорила Манижа, поднимаясь; её пизда была брита.
Верониколай недоумевал, как может она совмещать житейские дела с довольно видимым проявлением сексуальности. Ещё он подумал, что рабовладелица как будто намеревалась мыться сама, а теперь вот хочет мыть своего раба. Но он вдруг заметил, как глубоко она дышит и как срывается её дыхание, и вспомнил, что точно так же сбивалось дыхание у мужчин, когда
велоспуск