они становились с ним близки. Его пронзила догадка, что Манижа желает его, но ей попросту недостаёт опыта в таких отношениях, которые она для себя желала. Мгновенно он испытал чувство сильной жалости к девушке и какое-то поистине родственное чувство доверия к ней.
— Вставай на коленки, а руки ставь на ступеньку выше, - командовала Манижа севшим голосом.
Верониколай вздохнул, отставил сосуд и опустился на четвереньки.
Манижа набирала воду в ладони, сложив их ковшиком, и поливала троечина сверху. Потом облила его чем-то ароматным из кувшина и принялась растирать щёлок по смирно стоящему телу. Её ладони изучали Верониколая, вначале прикасаясь к общим местам, а затем Манижа стала задевать его ягодицы и хуй, всё смелее и увереннее.
— А как в ваших краях так ловко от волос на теле избавляются? — сказала она, уже совсем взяв себя в руки.
Верониколая начала потряхивать мелкая дрожь от осознания того, что между ним и девушкой отсутствует преграда в виде охабней. Кожа соприкасалась непосредственно с кожей, и такое сближение казалось троечину чем-то запретным и в то же время чем-то очень доверительным.
— Это из-за охабней, - сказал он вздыхая.
— В смысле? — переспросила Манижа, - Преете вы, что ли, в своих шубах?
— Ну, эти шубы... они такие... волшебные. Охабень ухаживает за телом своего владельца, ничего не нужно — ни брить, ни мыть.
К его удивлению, Манижа отнеслась к такому ненаучному объяснению серьёзно и лишь посетовала, что ей-то вот время от времени приходится опалять промежность, подмышки огнём.
Разговаривая с ним, Манижа зачёрпывала ладонями воду из бассейна и лила её на спину Верониколаю, а потом перешагнула через троечина и уселась на него сверху. Помолчала и сказала мечтательно как бы для себя:
— Красивый у меня сад всё-таки. Приятно посмотреть.
Это её хулиганство было очень милым, уравновешивающим то унижение, которое испытывал Верониколай. Кроме того, обнажённая кожа его спины дарила ему сейчас довольно сильные впечатления от прильнувших ягодиц и пизды Манижи. Его хуй мучительно-сладко ударился о живот. В это время Манижа скользнула пальцами по грудям Верониколая и легонько сжала их, потом стала тереть ему соски. Они встали, Верониколай шумно вздохнул, облизнулся и подумал, что похож, наверное, теперь на Сахару.
Манижа оглаживала ягодицы Верониколая. Вода уже смыла щёлок, но на коже троечина всё ещё оставалось ароматное масло, которое Манижа загнала в ложбинку между его ягодицами и вошла смазанным средним пальцем левой руки внутрь попы. Она подождала реакции своего раба и по его сдержанному стону поняла, что ему такое привычно. Она тут же вставила ему в попу уже два пальца и начала ими двигать взад-вперёд, прикусив губу, чтобы самой не застонать от возбуждения.
Верониколай вдруг понял, что в таком положении его ещё никогда не ебали. Ничего подобного он до сих пор не испытывал. Сердце его сильно стучало, к лицу прилила кровь, он охал и ахал от полноты ощущений, от веса маленькой госпожи, сладко придавливавшего его к ступеням, от тёплой воды, плескавшейся между ног, от аромата розовых кустов, от птичьего щебета и от счастья.
Привычный ему размашистый ритм регулярных сладостных ударов внутрь, который задавал ему ранее хуй Михаила, теперь был приглушён и ослаблен, но зато появился восторг и вкус к жизни и к любви, чего до сей поры у троечина не было.
Манижа вновь взяла себя в руки и остановила движение. Она была удовлетворена первым успешным испытанием раба. Она встала и велела Верониколаю лезть в бассейн.
— А вытрешься розовым полотенцем. Белое назад отнеси, на место положи. Всё на место, бельё своё в кладовку брось, позже покажу, как стирать. И
Пансионат (часть I)