Роберт сидел в кресле у окна, глядя на заснеженный двор, и тихо проклинал всё на свете. Часы показывали уже второй час ночи 1 января 2016 года, а в гостиной всё ещё гремела музыка из старого плейлиста Дарьи — какой-то попсовый микс девяностых и нулевых, от которого у него давно сводило зубы. Но хуже музыки были сами танцы.
Дарья, его жена уже восемь лет, навязала ему этот «праздник» железной рукой: «Твоей сестре сейчас очень плохо, Роберт. Лена только что развелась, три месяца в депрессии, одна в своей хрущёвке. Мы не можем её бросить на Новый год! Ты должен понимать это!» — заявила она тоном, не терпящим возражений. И Роберт, как всегда, проглотил. Потому что спорить с Дарьей — это как биться головой о стену: стена останется, а голова будет болеть.
Пришлось раскошелиться: купить дорогой коньяк, красную икру, мандарины ящиками, ещё какую-то черную икру, которую Лена якобы «очень любит». А потом до пяти утра смотреть, как две дородные, теластые женщины средних лет устраивают в его гостиной настоящий босяцкий разгул.
Дарья — крашеная брюнетка с тяжёлым взглядом и упрямым подбородком — вырядилась, будто собралась не с родными на Новый год, а в какой-то сомнительный клуб. Длинные сапоги до колен на каблуке, блестящая полупрозрачная кофточка, под которой чётко просвечивал чёрный бюстгальтер, и колготки в крупную сетку. На фоне ярко выраженной талии, жопа выглядела очень округлой. Она кружилась под «Мурку» в современной обработке, размахивая бокалом, и смеялась громко, с хрипотцой, как будто хотела доказать всему миру, что ей всё ещё тридцать, а не сорок два.
Рядом с ней — его младшая сестра Лена, крашеная блондинка с уставшими, впавшими глазницами, которые она сама объясняла «долгими слезами по предателю-мужу». На ней было короткое бежевое платье, подпоясанное широким поясом в тон — пояс, который, вопреки замыслу, не создавал талии, а лишь подчёркивал, что её давно нет. Но она хоть и бесформенная, а в теле была помельче, от жены. Лена танцевала медленнее, тяжелее, но с каким-то отчаянным упорством, будто хотела вытрясти из себя всю тоску разом. Глаза у неё были красные — то ли от слёз, то ли от выпитого.
Танец их был странен: широко расставив ноги, женщины будто приседали перед друг другом, как две озлобленные гориллы, пытавшиеся запугать друг друга. Они то наклонялись вперёд, выставляя груди, то откидывались назад, трясли бёдрами, хлопали в ладоши над головой — и всё это с громким хохотом, от которого у Роберта вибрировало в висках. Это не было эротично, не было даже весело — это было первобытно, агрессивно, как будто они выплёскивали друг на друга всю накопленную злость за годы, за мужей, за жизнь.
Он налил себе ещё. Коньяк уже не грел, а просто тупо притуплял. В голове крутилась одна мысль: «Почему я всё это терплю?»
Когда-то, лет десять назад, он повёлся на лёгкий нрав Дашки, на этот «горячий безотказный передок», как она сама себя называла. Будущая жена тогда казалась воплощением свободы: хотела — брала, не хотела — не мучила. Но очень скоро всё перевернулось. Она хотела всегда. Утром, вечером, ночью, в душе, на кухне, даже когда он приходил с работы выжатый как лимон. Отказы воспринимала болезненно — обижалась, кричала, уходила спать в гостиную. Однажды, в очередной ссоре, бросила: «Найду себе нормального любовника, который всегда может!» С тех пор между ними висело это обещание — как холодная война, которую никто не объявлял, но оба чувствовали.
Особенно в подпитии Дарья была жадна до секса и при этом вела себя громко: стонала так,
До боли незнакомый подвал (начало)