в сторону. Она выгибается, предоставляя свое тело — киску, грудь, горло — всё ему. Готова. Вся. Насквозь.
— Да, что я говорю? Унижает? - внезапно смеётся — истерически, срывающимся смехом. — Саша... я распростерта перед тобой на полу... голая... с разведёнными ногами... Я жду твоего щелчка, как собака... Но я не унижена... я... я живу... впервые за пять лет... в течение которых мой муж не трогал меня... Да!.. Я теперь живая, но не человек... а животное... самка... желающая только одного... Только... только кончить с твоим членом внутри...
— Ну, пока нет! Сначала я опробую твою попку. Готова ли она принять мой член?
Марина замирает. В её глазах — вспышка паники. Не от позора. Не от страха. От осознания: он хочет оттрахать ее в задницу. В самое сокровенное. В самое запретное. Там, где она никогда — ни с кем. Ни разу. Ни за деньги. Ни за любовь. Ни за что. И теперь — он. Её зять. Муж её дочери. И он спрашивает не «можно ли», а «готова ли». Как будто это уже решено. Как будто её тело — принадлежит не ей, а ему.
— Я... - голос дрожит, но не от отказа, а только от неуверенности. — Я никогда... никогда не... в попку... это... это будет больно... я не знаю... я не смогу...
Но она лжёт. А вот тело – нет. Ягодицы сжимаются, как будто в предвкушении. Клитор пульсирует еще сильнее. Киска выделяет новую порцию смазки, стекающей по анусу. Она заискивающе смотрит на него — ищет жестокость. Ищет волю. И находит. Он не спрашивает. Он забирает свое по праву.
Она упирается в пол пальчиками ног, приподнимает таз над полом, так высоко, насколько может, и сама раздвигает ягодицы дрожащими руками. Показывает. Открывает. Задний проход — маленький, розовый, сжатый, но уже влажный от её возбуждения, от страха, от смазки, стекающей из киски.
— Готова... – лепечет женщина еле слышно, но чётко. — Я готова... Сделай меня своей... везде... даже там... где я еще девственна... Я твоя... Трахни меня в попку... Пожалуйста!
Дыхание — прерывистое. Губы шепчут что-то — молитву, проклятие, имя. Пальцы впиваются в ягодицы. Тело напряжено, как тетива. Она ждёт. Не нежности. Не жалости. Она ждёт — насилия. Ждёт, чтобы он ворвался. Чтобы сломал. Чтобы сделал её не женой, не матерью, не тёщей — а просто дыркой. Его дыркой.
— Войди... - хрипит — войди... и рви... я хочу... хочу, чтобы боль... была столь же велика... как моя страсть...
И рык нависшего мужчины, по миллиметру заталкивающего член в скользкий, но отчаянно сопротивляющийся анус:
— Ух, хорошо! Какая же ты тесная в попке! Как сжимаешь мой член!
Марина кричит — не от боли, а от полноты. От ощущения, что её разрывают на части. Его член вдавливается в задний проход — медленно, но неумолимо, как бур, пронзающий податливую породу. Сначала — головка. Жёсткое, жгучее растяжение. Кольцо сфинктера сопротивляется, но не может устоять. Потом — ствол. Сантиметр за сантиметром. Внутрь. Глубже. В прямую кишку. В самую глубину. Она чувствует каждую вену, каждую складку, каждое пульсирование его плоти. Воздух с шипением выходит из лёгких. Глаза закатываются. Пальцы впиваются в кожу на приподнятых бедрах. Тело выгибается дугой, как на электрическом стуле.
— А-а-а-а-а! - вопль, срывающийся на хрип — Да! Да! В меня! Глубже! Глубже! Я твоя! Я хочу служить тебе всеми дырками! Еби! Еби меня в жопу своим хуем!
Она не просит пощады. Она не умоляет о снисхождении, Она просит больше – принадлежать ему до кончиков ногтей. Её сфинктер сжимается,
На съемной комнате.