Если я почувствую, что ты пытаешься кончить без разрешения — я позову дочерей, и они выпорют тебя прямо здесь, на ковре. Медленно. Чтобы ты кричала.
Я рыдала — тихо, сдавленно, слёзы лились ручьём. Массировала сильнее — пальцы впивались в мышцы, он стонал тихо, нога напрягалась под моими руками. Запах его тела — сильный, мужской — заполнил всё, голова кружилась, горло сжималось от рыданий.
— Хорошая девочка, — сказал он наконец, откинувшись в кресле, голос стал чуть мягче, но от этой мягкости становилось ещё страшнее. — Продолжай. Медленнее. Я хочу, чтобы ты почувствовала каждую секунду. Чтобы ты поняла — это не наказание. Это твоя новая жизнь.
Я продолжала — слёзы, пот, влага между ног — всё смешалось в одно месиво унижения. Тело кричало от жажды разрядки, разум кричал «нет». Я была сломана. Полностью.
Он медленно отстранил ногу — движение было неспешным, почти ленивым, как будто ему было всё равно, продолжать или остановиться. Кожа его ступни осталась горячей на моих ладонях ещё несколько мгновений, пока я не опустила руки. Слёзы всё ещё текли по щекам. Между ног жгло невыносимо — влага стекала по внутренней стороне бёдер, клитор пульсировал, тело дрожало от жажды разрядки, которую я не смела удовлетворить. Я рыдала тихо, сдавленно, грудь вздымалась, соски болели от напряжения.
Виктор откинулся в кресле — спинка скрипнула едва слышно. Он молчал. Просто смотрел на меня сверху вниз — глаза спокойные, почти равнодушные, но в глубине их была тёмная, тяжёлая удовлетворённость. Затем его рука медленно двинулась вниз — пальцы расстегнули ремень, молнию брюк. Звук металла и ткани в тишине кабинета прозвучал громче, чем должен был. Он не сказал ни слова. Только расстегнул ширинку — член уже стоял, тяжёлый, горячий, выпирал из чёрных боксеров. Запах ударил в лицо — мужской, сильный, с лёгкой солоноватой примесью.
Я поняла без слов. Подняла голову — слёзы мешали видеть, но я видела достаточно. Подползла ближе — колени скользнули по ковру под столом, лицо оказалось на уровне его паха. Губы дрожали, когда я наклонилась. Запах стал невыносимо близким — кожа, пот, возбуждение, лёгкая горечь. Я взяла его в рот — медленно, осторожно, губы обхватили головку, язык коснулся кожи. Он был горячим, тяжёлым, пульсировал на языке. Я начала двигаться — вверх-вниз, губы плотно обхватывали, слюна текла по стволу, капала на ковёр. Вкус — солёный, горьковатый, мужской — заполнил рот, горло сжалось спазмом.
Виктор молчал. Только дыхание стало чуть глубже — ровное, контролируемое. Он потянулся к телефону на столе — чёрный, тонкий, экран загорелся синим светом. Набрал номер — одним движением большого пальца. Гудки пошли в трубку, громкие в тишине кабинета.
Я продолжала — губы скользили, язык кружил по головке, слёзы капали на его бёдра, слюна текла по подбородку.
— Алёша, — сказал он. — Как дела?
Голос мужа — далёкий, в трубке, но такой родной, что сердце сжалось болью и надеждой. Он ответил что-то — я не разобрала слов, только тон: усталый, нервный, но живой. Он спрашивал про меня. Я услышала своё имя — «Алиса». Слёзы хлынули сильнее — от радости, от боли, от того, что он переживает, беспокоится, хочет вытащить меня.
Он переживает. Он не забыл. Он вытащит меня. Он придёт за мной. Он любит меня.
Виктор засмеялся — коротко, тихо, но смех отозвался в его груди, член дёрнулся у меня во рту.
— Конечно, приходи в баню сегодня вечером. Всё готово. Посидим, поговорим. Как раз будет о чём.
Алёша спросил что-то ещё — голос в трубке стал выше, тревожнее. Виктор ответил — спокойно, почти
Откровение старого педика