Роберт притянул её в объятия. Джеймс обнял сзади. Кай положил руку на её живот.
В этот момент всё стало реальным. Страшным и прекрасным одновременно.
Глава 19. Девять месяцев
Первый триместр был войной.
Тошнота поднималась цунами. Джин едва добегала до туалета, держась за стену. Грудь болела так, будто в соски вбили раскалённые иглы — даже ткань футболки вызывала слёзы. Она похудела на четыре килограмма, рёбра проступили, живот оставался плоским. Но внутри уже что-то менялось. Неуловимо. Как будто гусеница внутри неё начала плести кокон.
А потом пришёл второй триместр — и тело взорвалось.
Грудь налилась за две недели. Из привычной А-чашки она превратилась в тяжёлую, полную C, кожа натянулась, вены проступили голубыми нитями, соски потемнели и стали огромными, чувствительными до безумия. Джеймс однажды случайно коснулся их губами — и Джин кончила мгновенно, всхлипывая от стыда и восторга. Бёдра округлились, попа стала тяжёлой и упругой, талия исчезла под красивым, тугим животом. Растяжки — тонкие, серебристые — побежали по бокам, как шрамы войны. Волосы стали гуще, кожа засветилась. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя.
«Я превращаюсь. Из худой гусеницы-полуребёнка — в бабочку. В зрелую, сочную, округлую женщину. Везде, где надо. Я больше не та плоская девочка, которую можно было засунуть в чемодан и увезти. Я стала... женщиной. Настоящей. И это чертовски страшно. И чертовски красиво».
Эмоции бушевали внутри, как шторм.
Счастье. Дикое, животное счастье будущего материнства — она гладила живот и улыбалась сквозь слёзы: «Там мой ребёнок. Наш». Страх. Холодный, липкий. «Они выбрали меня как инкубатор. Молодую, здоровую, послушную. А что, если я умру при родах? Что, если стану огромной, безобразной, с отёками и растяжками? Они привыкли трахать идеальную игрушку. А теперь я... это. И вдруг они посмотрят и скажут: “Спасибо, ты нам больше не нужна”? Выкинут, как использованную куклу?» Ненависть. К ним. К себе. «Это вы меня такой сделали. Вы трахали меня каждый день, кончали внутрь, и теперь я расплачиваюсь». И тут же — безмерная нежность. Она смотрела, как Роберт варит ей имбирный чай, как Джеймс часами массирует ей ступни, как Кай носит её на руках, когда болит поясница — и сердце разрывалось от любви. «Они мои. Все трое. И я их не отдам».
Секс стал другим — медленным, глубоким, почти священным. Она больше не была уборщицей. Теперь они готовили для неё, убирали, массировали. Она лежала на диване, как королева, и мягко командовала: «Ещё ниже... вот так... не останавливайся». Первый шаг к трону. Она чувствовала это каждой клеточкой.
Однажды ночью, на шестом месяце, когда живот уже мешал, а грудь качалась тяжёлая и полная, Роберт остался с ней один. Он гладил её округлившиеся бёдра и вдруг тихо, почти зло сказал:
— Я боюсь потерять контроль. Всю жизнь держал всё в кулаке. Тебя. Работу. А теперь внутри тебя растёт то, что я не могу контролировать. Если с тобой что-то случится... я сломаюсь. Не говори никому.
Джин прижала его к себе. Ненависть и любовь смешались в один ком. Она поцеловала его в висок и прошептала:
— Ты не сломаешься. Потому что теперь я держу контроль. И я тебя не отпущу.
На восьмом месяце она сама позвала их всех. Живот тугой, красивый. Грудь — тяжёлая, с молочными каплями на сосках. Она села сверху на Роберта, контролируя каждое движение, и прошептала:
— Любите меня новую. Зрелую. Ту, что уже не гусеница.
Они любили. Благоговейно. Нежно. А она чувствовала, как внутри неё бабочка наконец расправляет мокрые крылья.
Она больше не была служанкой. Не была шлюшкой. Она стала центром. Равноправным партнёром. И сделала
Письмо Бэтмену