Её глаза сияли в полумраке камеры странным, гордым светом.
— Малыш... — прошептала она, голос её был хриплым, сломанным, но невероятно нежным. — Мы сделали это.
Том придвинулся ближе, уткнулся лицом в её плечо, и они лежали так, сплетённые, чувствуя, как их дыхание постепенно выравнивается, как тела остывают, как тишина бункера снова обволакивает их.
Она наклонилась и поцеловала сына в губы — долго, глубоко, с чувством, которое было больше, чем просто похоть или материнская любовь. Это была благодарность соучастнику, партнёру по выживанию, единственному, кто был с ней в этом аду.
— Мы смогли... — продолжила она, отрываясь от его губ. — Спасибо тебе. И твоему... — её губы скользнули вниз, по его шее, груди, животу, и она поцеловала кончик его мягкого, усталого члена, —. ..стойкому солдатику. Без тебя... я бы не справилась.
Том, чувствуя её губы на своей самой чувствительной плоти, вздохнул и положил руку ей на голову, запустив пальцы в её волосы.
— Мам, — сказал он просто, и в его голосе тоже была эта новая, взрослая серьёзность. — Это всё ты. Ты самая лучшая мама на свете. И у тебя самая лучшая, самая красивая... — он запнулся, подбирая слово, — пизденка.
Эмили рассмеялась тихим, счастливым, немного безумным смехом, и слёзы блеснули у неё на глазах. Она снова наклонилась к его члену и нежно поцеловала его головку, закрыла глаза, чувствуя его запах, его тепло. Её губы задержались на самом кончике, поцеловали его медленно, смакуя, как целуют самое дорогое, самое родное.
— Значит, мы — идеальная команда, — выдохнула она, поднимая голову. — Самый стойкий солдатик и самая ненасытная дырочка.
Том провёл рукой по её ягодицам, пальцы скользнули в ложбинку, нашли влажные губки и мягко проскользнули внутрь.
— Конечно, мам, — сказал он, чувствуя, как её губы плотно обхватывают его член. — Я же вырос в твоём животике.
Эмили продолжала медленно дрочить и сосать член сына.
— Да, это твой первый дом, — прошептала она с лёгкой, горьковатой, но искренней усмешкой. — Такой тёплый и уютный. А потом ты решил, что пора на выход. И выбрал самый... прямой путь.
Том улыбнулся, его пальцы внутри неё чуть согнулись, нащупывая знакомую точку.
— Да, мам. Через твою пизденку. А теперь я снова и снова возвращаюсь обратно. Домой.
Эмили рассмеялась — тихо, счастливо, и в этом смехе, таком нелепом в бетонной коробке бункера, было что-то настоящее.
— Ну что ж, дверь для тебя всегда открыта. И не просто открыта... а с распростёртыми объятиями. Вернее, губками.
— И всегда очень мокрая, — добавил Том с деловитой серьёзностью, от которой она снова фыркнула, содрогаясь от тихого смеха.
— Потому что всегда рада тебя видеть. Вернее, чувствовать внутри, — поправилась Эмили, и голос её дрожал от смеха и от слёз, которые она даже не пыталась сдержать. Они были не от горя — от странного, переполняющего счастья в этом аду.
Член Тома снова встал — твёрдый, налитой, готовый. Эмили не стала ждать ни секунды. С лёгкостью, отработанной до автоматизма, она перекинула ногу через его тело и опустилась на него сверху, приняв его стоящий колом член глубоко внутрь себя. Глубокий, сдавленный вздох удовлетворения вырвался у них обоих.
Когда дверь в бункер с шипением открылась, Эмили как раз прыгала на члене сына. Едва заслышав тяжёлые, уверенные шаги, она сработала на опережение — не прерывая ритма, резко прогнула спину, ещё сильнее выставив ягодицы в сторону входа, в немом, но абсолютно понятном приглашении.
Виктор вошёл, поставил поднос с ужином у решётки и, увидев картину, покачал головой, усмехаясь.
Первый минет