не хочет, и детям своим этого не желаем. Пока люди не научатся думать о размножении головой, а не головкой от х#я — жизнь была и будет сплошным страданием. От голода, от холода, от врагов природных и от болезней, от бандитов и от государств — от чего угодно, через что эта выбраковка происходит здесь и сейчас. Да хоть от нехватки жизненного пространства — в буквальном смысле, физически. "Плодитесь, мол, и размножайтесь, покуда не исполнится вами земля." Так она уже исполнилась и переполнилась давно! Вот мы с тобой почему сейчас в этой бухте сидим? Потому что на том пляже нам физически места нет. И планетка тоже не резиновая. Кто родился, а места не хватило — тот должен умереть. Или умертвить кого-то другого. А это обычно больно и неприятно.
— А как ты думашь, все остальные 8 миллиардов это понимают?
— Нет, конечно. Хотя из них минимум 7 — точно лишние. Даже и не задумываются об этом. Или думают только о том, как бы списать в эти лишние кого-нибудь другого, а самому остаться. Как это ещё с Каина и Авеля началось. Или вот у крупных птиц это очень показательно: они заведомо больше одного птенца выкормить не смогут — но откладывают два яйца, причём с разницей во времени. Если со старшим птенцом всё нормально, то он первым делом издолбит и заклюёт младшего. А родаки его ещё и с удовольствием сожрут, не пропадать же добру. И ещё старшенького накормят блевотой из него же. А если первый птенец погибнет, или что-то с ним не так — то вот уже и второй наизготовке, он это место и займёт, да ещё и первого добьёт, если надо. У людей, если вдуматься, всё не сильно иначе.
Я внутренне усмехнулся, вспомнив одну историю из своей паскудной жизни. Лет в 7 или 8, вскоре после того, как родители подарили мне, как положено говорить, младшего братика, отец как-то вдруг велел мне собираться и повёз меня на такси (что бывало, в общем-то, не часто в нашей не очень богатой семье инженеров и научных работников) куда-то на край города, как оказалось, в больницу. Зачем — я не понял; ребёнком я был слабым и болезненным, вечно в соплях и поносе, но как раз в тот момент был более-менее здоров. Дядя доктор в белом халате долго расспрашивал меня о чём-то. Я честно отвечал ему — меня всю жизнь так воспитывали, что врать нехорошо. Поэтому я тогда всегда говорил только правду. (Например, сказал однажды бабушке, маминой маме, что папа её ненавидит; ох, и ругали же они меня потом все трое, а я не мог понять: за что? Говорить неправду я научился уже намного позже. Жизнь научила.) Потом меня вывели из кабинета, а папаша долго там разговаривал с доктором. Вышел каким-то расстроенным и молча повёз меня домой.
Как он рассказал через много лет, уже незадолго до смерти, он тогда возил меня к психиатру, встревоженный отсутствием моей радости по поводу братика. А с какой стати мне было радоваться? Разве они меня спрашивали, хочу ли я братика? Я и сказал честно доктору, что братика я ненавижу. Да и папу с мамой не очень люблю. И папаше стоило тогда больших трудов (и, вероятно, денег) отмазать меня от немедленной госпитализации и принудительного лечения. Ну, сам нашёл на свою задницу то, что искал…
Нет, не подумайте худого — о том, чтобы заклевать братика, я не мог даже подумать. И насчёт "ненавижу" — скорее всего, просто сказал назло доктору, вконец
Девственная смородина