сукна юбки и тот едва уловимый, чистый запах, который исходил от неё. Это длилось лишь мгновение. Она проходила дальше к комоду, а я вскакивал, красный как рак, делая вид, что нашёл потерю. Но на душе у меня было ликование. Ритуал свершился.
А когда она уходила, я подбегал к тому месту, где только что стояла её нога, и целовал ворс ковра. Целовал жадно, со слезами восторга на глазах.
Но подлинное священнодействие ждало меня ночью.
В прихожей, где на ночь оставалась обувь, стояли и её туфельки. Мать требовала, чтобы обувь была начищена к утру, и Варвара, уходя в свою комнату в мезонине, оставляла их там. Чёрные, лакированные, на невысоком каблуке, со стоптанными задниками. Я знал, когда весь дом затихал, когда отец переставал ворочаться в спальне, а сестра за стеной начинала ровно дышать во сне, наступал мой час.
Я пробирался босыми ногами по холодному полу, стараясь не скрипнуть половицей. Сердце грохотало в горле. В прихожей было темно, лишь из столовой падала слабая полоска света от лампады перед иконой. Я опускался на колени прямо там, на сквозняке из-под парадной двери. Вот они. Две лодочки, хранящие тепло её ног.
Сначала я просто смотрел на них, боясь прикоснуться. Потом, протянув дрожащую руку, брал одну. Какая она была лёгкая! Я подносил её к лицу, вдыхал запах кожи, ваксы, и... тот, главный, который сводил меня с ума. Запах её ступни. Потом я целовал её — подошву, каблук, задник. И, наконец, делал то, что казалось мне вершиной блаженства — я вынимал стельку.
Маленький кусочек кожи или войлока, хранивший отпечаток её босой ноги. Тёплая, чуть влажная, пахнущая ею, самой Варварой, а не просто туфелькой. Я прижимался к ней губами, вдыхая этот пьянящий аромат. Я целовал её снова и снова, чувствуя себя ничтожным червём, недостойным даже прикоснуться к следу её прекрасной стопы, и одновременно — избранным, которому дозволено это таинство. В эти минуты я и был тем рыцарем из сна, стоящим на коленях перед своей Королевой.
Я замирал от каждого шороха, боясь, что мать выйдет в коридор или скрипнет дверь отцовского кабинета. Но страх только подливал масла в огонь моего безумного, запретного счастья. Осторожно, стараясь не изменить положение, я возвращал стельку на место, ставил туфельку обратно в ряд и на негнущихся ногах, в каком-то сладостном оцепенении, уползал обратно в свою комнату, чтобы лежать без сна до утра, глядя в потолок и снова и снова переживая своё падение и своё вознесение.
Я знал, что это грех. Я знал, что это безумие. Но остановиться был уже не в силах. Я был её поклонником. Её рабом. И мои страдания были слаще любого мёда.
Я продолжал своё тайное служение: ночные бдения в прихожей, поцелуи стелек, благоговейное разглядывание её рук, когда она подавала за столом. Но днём, в моей комнате, ритуал становился всё смелее. Я уже не падал на колени под надуманным предлогом, а просто стоял на них, когда она входила. Стоял и смотрел на неё снизу вверх, как на божество.
Она заметила это не сразу. Вернее, делала вид, что не замечает. Но однажды, войдя и застав меня коленопреклонённым посреди комнаты, она остановилась в дверях, прищурила свои янтарные глаза и усмехнулась.
— Илья Антонович, что-то смотрю, как я не зайду — вы на коленях ползаете. Уж не передо мной ли?
Меня бросило в жар. Кровь прилила к лицу так, что щёки, казалось, запылали. Я хотел снова соврать, пролепетать что-то про злополучный карандаш или пуговицу, но язык не слушался.
Художница Лера