выросла за ночь. Грудь... ну, она есть теперь. Не как у девчонок из универа, но уже что-то.
Я поднял голову. Она стояла в лучах солнца, светящаяся, смущённо улыбающаяся. Футболка обтягивала её новую грудь, джинсы натянулись на округлившейся попе.
— Заметил, — сказал я. — Тебе идёт.
Она покраснела, подошла ко мне и вдруг обняла. Просто так, без повода. Прижалась щекой к моему плечу, замерла на секунду, потом втянула носом воздух.
— А ты вкусно пахнешь, — сказала она тихо. — Я раньше не замечала.
Она не отпускала меня несколько секунд. Я чувствовал тепло её тела, её грудь, прижатую к моему боку. Потом она отстранилась, но не сразу — будто не хотела.
— Ладно, пойду бабушке помогу, — сказала она и вышла.
День тянулся медленно. Аня помогала бабушке по хозяйству — стирала, вытирала пыль, поливала огород. Я торчал во дворе, чинил старый забор, но больше следил за ней.
Она то и дело подходила ко мне. То спросить, как забить гвоздь. То показать, какую большую клубнику нашла в огороде. То просто так — положить руку на плечо, задержаться на секунду, вдохнуть.
— Саш, ты какой-то задумчивый, — сказала она, игриво ударив меня по плечу. — О чём думаешь?
— О разном, — ответил я, отводя взгляд.
Она засмеялась и убежала. Я смотрел на её попу, которая игриво виляла под тонкими джинсами, и думал о том, что сегодня вечером я буду внутри неё. По-настоящему. Не во сне.
Ближе к вечеру Аня нашла в бабушкином шкафу старое платье. Сказала, что это мамино, из молодости — ситцевое, в мелкий цветочек, короткое, свободное. Она сняла футболку и джинсы прямо во дворе — я замер, увидев её в одних трусах, а она ни капли не смутилась. Натянула платье через голову, покрутилась.
— Ну как? — спросила она.
Платье было коротким — при малейшем наклоне я видел край трусов. Лёгкая ткань обтекала её новую грудь, подчеркивала талию, развевалась на бёдрах.
— Красиво, — сказал я. Голос дрогнул. Она услышала, но только улыбнулась.
— Мама обрадуется, — сказала она. — Я ей вчера звонила, сказала, что у меня грудь выросла. Она не поверила. Говорит, приснилось. А вот и нет.
Она отвернулась и пошла помогать бабушке накрывать на стол.
Вечером, когда стемнело, бабушка ушла к себе. Я сказал, что мы с Аней ещё посидим на кухне, попьём чай. Она кивнула, пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью.
Я заварил чай — обычный, чёрный, с мятой. Пока Аня мыла посуду, я достал грибную пыльцу, разделил на две части. Себе чуть больше — я хотел почувствовать уверенность. Ей — поменьше, чтобы не вырубилась, чтобы помнила.
Размешал в кружках. Пыльца растворилась, оставив на поверхности только тонкую мятную пенку — незаметно.
Аня вернулась, села напротив, поджала под себя ноги. Она была в том самом коротком цветочном платье, которое нашла днём. Волосы растрепались, щёки ещё не горели, но в глазах уже появился какой-то странный блеск.
— За то, чтобы лето не кончалось, — сказала она и подняла кружку.
— За лето, — ответил я.
Мы пили молча. Я чувствовал, как чай обжигает горло, а через пару минут — как тепло разливается по животу, спускается ниже, собирается в паху. Аня болтала о всякой ерунде: о подружках из универа, о том, как соскучилась по городу, о том, что бабушка странно на неё смотрит в последнее время.
Потом она замолчала. Щёки её начали розоветь. Она облизала губы и отодвинула кружку.
— Жарко, — сказала она, проведя рукой по шее. — Тебе не жарко?
Алена переезжает