Лунный свет упал на её ноги — голые, длинные, чуть блестящие от пота. Платье задралось, и я заметил, что под ним уже ничего нет. Трусиков не было. Она сняла их — когда, я не заметил. Может, на кухне, пока я размешивал чай. Может, чуть раньше, когда ходила в туалет.
Она не стеснялась. Поворачивалась ко мне то одним боком, то другим, и подол платья взлетал, открывая то край ягодицы, то тёмный треугольник волос на лобке.
Она села. Не напротив — рядом. Придвинула свой стул вплотную, почти касаясь бедром моего бедра.
— Слушай, — прошептала она. — А ты не боишься, что бабушка услышит?
— Услышит что? — спросил я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.
— Не знаю, — она улыбнулась. — Разговор наш.
Она положила голову мне на плечо, вдохнула. Замерла. Потом снова вдохнула, глубже.
— Твой запах, — прошептала она. — Он везде. Я его во сне чувствую. И когда ты рядом... он становится сильнее.
Я молчал. Член под штанами твердел, набухал, горел — сильнее, чем когда-либо. Я чувствовал, как пульсирует головка, как смазка пропитывает ткань трусов.
Аня подняла голову, посмотрела мне в глаза. Щёки её пылали, зрачки расширились, губы приоткрылись. Она дышала часто, поверхностно, и её дыхание было горячим.
— Саш, — прошептала она. — Мне снятся сны. Каждую ночь. Про тебя.
— Какие сны? — спросил я, хотя знал ответ.
Она не ответила. Вместо этого взяла мою правую руку — ту, что лежала на столе — и медленно, не отрывая взгляда от моих глаз, направила её себе между ног.
Подол платья легко поднялся. Мои пальцы коснулись голой кожи — горячей, влажной, гладкой. Она уже была мокрой. Смазка выступила на половых губах, потекла по бедру.
— Такие сны, — прошептала она мне в ухо, почти касаясь губами мочки. — Мне снится, что ты трогаешь меня там. И я хочу, чтобы это был не сон.
Она двигала моей рукой, водила моими пальцами по своей киске — сначала по половым губам, потом выше, к клитору, потом обратно. Сама. Не отпуская моей руки.
Я чувствовал, как она пульсирует под пальцами. Как сжимается, когда я касаюсь самого чувствительного места. Как её дыхание сбивается, становится громче.
— Тише, — прошептал я, боясь, что бабушка услышит.
— Я тихо, — ответила она и прижалась губами к моей шее.
Она целовала шею — жадно, открытым ртом, втягивая кожу, всасывая. Потом уткнулась носом в ямку между шеей и плечом и вдохнула — глубоко, со стоном.
— Твой запах, — прошептала она. — Я хочу его пить.
Она продолжала двигать моей рукой, насаживаясь на мои пальцы, тряся бёдрами. Платье задралось до талии, и я видел всё — её киску, розовую, влажную, с раздвинутыми половыми губами, её клитор, твёрдый, выступающий.
Она застонала — громче, чем стоило. Я прижал её голову к своему плечу, чтобы заглушить звук.
— Бабушка услышит, — прошептал я.
— Не услышит, — выдохнула она. — Она спит. А я хочу. Хочу, чтобы ты.
Она не договорила. Вместо этого приподнялась на стуле, села на мои колени, обхватила ногами мои бёдра. Платье окончательно задралось, оголив всё, и я почувствовал, как её мокрая киска прижимается к моим штанам, к тому месту, где член пульсирует, упираясь в ткань.
— Почувствуй меня, — прошептала она. — Почувствуй, как я хочу тебя.
Она начала двигаться — вперёд-назад, натирая свою промежность о мой стояк, оставляя влажные следы на моих штанах. Губы её были приоткрыты, дыхание — горячим и громким. Она то впивалась мне в шею, утыкаясь носом и вдыхая, то откидывала голову назад, закрывая глаза.
Загаданное желание