мной уходит, будто я падаю в себя, в какую-то глубокую, тёмную яму. Комната вокруг начала темнеть — плавно, незаметно, но неумолимо. Сначала края зрения стали серыми, потом тени сгустились, потом лунный свет, который ещё минуту назад выхватывал из темноты лицо Ани, её руки, её грудь, стал тускнеть, будто кто-то поворачивал невидимый регулятор.
Но ощущения в паху только усиливались. Член жил своей жизнью — пульсировал, наливался, дёргался у неё во рту. Я чувствовал температуру её рта — горячую, почти обжигающую. Слюни текли по стволу, смазывали, делали скользким. Когда она поднималась до головки, чтобы облизать её, втянуть в себя губами, по члену проходила холодная волна — воздух комнаты касался мокрой кожи, и этот контраст между жаром её рта и прохладой снаружи сводил с ума.
Она обсасывала головку — медленно, со вкусом, языком обводила край, надавливала на уздечку, забиралась кончиком в маленькое отверстие, откуда уже выступила капля предэкулята. Я чувствовал, как она пробует её, как сглатывает, как мычит от удовольствия.
И в этот момент что-то щёлкнуло у меня в голове.
Я не хотел просто лежать. Не хотел просто принимать.
Я схватил её за руку — ту, что лежала на моём бедре — и потянул вверх. На себя. Она не сопротивлялась. Подняла голову, выпустила член изо рта, и я увидел её лицо — раскрасневшееся, мокрое от слюны, с блестящими губами, из уголка которых всё ещё вытекала тонкая нитка.
Я притянул её к себе, впился в её губы.
Поцелуй был жадным, грязным, развратным. Я чувствовал вкус собственного члена на её губах — солёный, чуть горьковатый, с привкусом её слюны. Её язык скользнул в мой рот, и я принял его, втянул в себя, начал сосать — так же, как она только что сосала мой член. Она застонала мне в рот, обхватила руками мою шею, прижалась всем телом.
Но внутри меня что-то продолжало меркнуть. Комната плыла, сознание ускользало, и я понимал — ещё немного, и я потеряю себя. Провалюсь туда, откуда не смогу управлять ни собой, ни ею.
Я оторвался от её губ. С усилием, будто выныривал из густой смолы. Сжал руками край кровати, подтянулся и встал на ноги.
Голова кружилась. Пол подо мной качался, но я устоял. Сделал глубокий вдох — раз, другой. Воздух комнаты, пахнущий грибами и сексом, ударил в лёгкие, и сознание немного прояснилось. Тени перестали сгущаться. Комната вернулась — та же, лунная, полутёмная, с валяющимися на полу клочьями платья.
Аня осталась на коленях.
Она сидела прямо передо мной, на холодном деревянном полу, не двигаясь с места. Её руки лежали на бёдрах, пальцы чуть дрожали. Она смотрела на меня снизу вверх — покорно, преданно, с таким выражением, от которого у меня перехватило дыхание. Её глаза горели, щёки были красными, влажными от слёз или слюны — я не различал. Губы приоткрыты, блестящие, чуть припухшие.
Она снова потянулась к моим яйцам. Не спрашивая. Не дожидаясь слова. Просто наклонилась, впилась в них губами, чмокнула — громко, влажно, — и принялась обсасывать. Её рот работал быстро, жадно, с каким-то автоматическим ритмом.
Она терлась об мои бёдра головой. Щекой. Второй щекой. Водила лицом по моей коже, как кошка, которая метит хозяина. И улыбалась. Сквозь чмоканье, сквозь посасывания — улыбалась. Не хищно, не лукаво — по-детски, счастливо, будто делать это было для неё самым большим удовольствием в жизни.
Она прижималась к моим ногам всем телом — грудью, животом, плечами. Тёрлась, мурлыкала, иногда отрывалась, чтобы вздохнуть, и снова впивалась губами в мою мошонку. Её язык вылизывал каждую складочку, собирал остатки спермы, которые ещё оставались на коже.
Воспитание рабыни 2