— Это из-за них меняется моё тело? — спросила она. — Грудь, бёдра… всё это?
Я кивнул.
— И из-за них я хочу тебя? — она улыбнулась, но не обиженно, а скорее удивлённо. — Каждую минуту. Даже когда ты не рядом, я думаю о тебе. О твоём запахе. О твоём вкусе.
Она снова чмокнула меня в губы, потом в щёку, потом в уголок губ.
— Я не злюсь, — сказала она. — Странно, да? Должна бы. Ты мне подсыпал что-то, а я… я только хочу тебя больше. Сильнее. Каждую секунду.
Она взяла мою руку и прижала к своей груди — к сердцу, которое колотилось часто-часто.
— Расскажи всё, — попросила она. — Что это за грибы? Откуда они? Что они делают? Я хочу знать. Всё.
Я глубоко вздохнул.
— Это долгая история, — сказал я.
— Нам никто не мешает, — ответила она и прижалась щекой к моему плечу. — Рассказывай. Я никуда не ухожу.
Я начал.
Она слушала, не перебивая, иногда целуя меня в плечо или поглаживая по руке. Её дыхание было ровным, спокойным, и только рука, которая держала мой член, чуть сжималась в самые напряжённые моменты.
— Я люблю тебя, братик, — прошептала она, когда я замолчал. — Даже за это.
Она улыбнулась, будто прочитала мои мысли.
— Но сначала уберём комнату, — сказала она и встала. — Бабушка не должна ничего знать. Потом… потом ты мне всё покажешь. Те грибы. Где они растут. И мы будем делать это вместе. Хорошо?
Я кивнул.
Она наклонилась, поцеловала меня в лоб и пошла собирать разбросанную одежду. Я смотрел на её попку, которая виляла при ходьбе, на её красные следы, на её спокойную, счастливую улыбку.
Я с усилием поднялся с кровати. Ноги дрожали, в паху ныло, но я заставил себя встать. Мы принялись за уборку молча — быстро, слаженно.
Аня стащила с кровати простыни — обе, мою и свою, — скомкала их в огромный влажный ком и отбросила в угол. Пододеяльник, наволочки — всё полетело туда же. Я подобрал с пола наши разбросанные вещи: её трусы, мои штаны, клочья того самого цветочного платья. Платье было не спасти — ткань разорвана в нескольких местах, на ней белые засохшие пятна. Аня посмотрела на него, вздохнула, но ничего не сказала. Просто бросила в кучу.
Когда всё было собрано, мы перевязали кучу узлом — в ту самую простыню, что была намочена больше всех, — и отставили к двери.
Аня подошла к маленькому зеркалу, которое висело на стене у шкафа. Она смотрела на себя — поворачивалась то одним боком, то другим, проводила руками по груди, по талии, по бёдрам. Я видел её отражение: покрасневшие губы, припухшие соски, кожа всё ещё розовая.
Она улыбнулась себе и начала одеваться.
Трусики — маленькие, светлые, почти прозрачные — она натягивала медленно, с осторожностью. Бёдра стали шире, трусики натянулись на них, врезались в кожу, собрались складками на попе. Аня покрутилась, одёрнула их, посмотрела в зеркало — и оставила как есть.
Футболку она надела мою — ту, что валялась на спинке стула, — большую, растянутую на ней, но когда ткань легла на грудь, я увидел, как она обтягивает новые округлости. Соски отчётливо выделялись под тканью — твёрдые, набухшие.
Она поймала мой взгляд в зеркале, усмехнулась, но не прикрылась.
Я натянул свои штаны — те самые, в которых кончал прошлой ночью, ещё влажные кое-где, с въевшимися пятнами. Аня подошла ко мне, когда я застёгивал пуговицу. Она прошла мимо — просто прошла, но на полпути остановилась, её рука коснулась моего паха. Пальцы сжали
Ты красавица при теле