— Как... — он закашлялся и поправил салфетку на коленях, потому что член в брюках поднял голову, — как ты себе это представляешь?
— Очень просто, папочка. Как тогда. Берёшь детское мыло и моешь меня с головы до ног. У тебя такие приятные руки!
— Но... Ты почти взрослая... Это как-то не очень...
— Представь, что я маленькая. Зажмурься и видь, — Ната ввернула своё детское словечко, — любимую Наташку-малышку.
Дмитрий встал. Салфетка соскользнула на пол. Надеясь, что в полумраке дочь не разглядит внушительный бугор на брюках, шагнул к бару, открыл коробку с коллекцией трубок и взял любимый данхилл. Урусов давно бросил курить, но сейчас ему нестерпимо захотелось понянчить в руках привычный атрибут для успокоения нервов, вдохнуть ароматный дым, скрыться за его завесой от молящего взора дочери.
Он вернулся за стол и приступил к ритуалу набивания и раскурки, стараясь унять волнение, сильное, словно перед высадкой на вражеский берег. Наконец, его окутало плотное душистое облако...
Ни он, ни дочь не промолвили ни слова. Прошло ещё минут пять, а может, и пятнадцать... Время застыло. «Да что я, не мужик, в конце концов? Не справлюсь с собой? Это же родная дочь... Но не малышка давно... Но обещал... Но взрослая уже... Но как?.. Да что я...» — наподобие запиленной пластинки вертелось в голове.
Из оцепенения Дмитрия вывели слова:
— Алиса, включи песню Стинга «Мун овер Бурбон стрит».
С первых тактов он узнал мелодию, что последние дни ежевечерне доносилась из комнаты дочери. Были и другие, такие же заунывные. Но эта звучала чаще других. Стинга Дмитрий не любил, ему по душе была классика и старый добрый рок-н-ролл.
— Дмитрий Олегович, — раздалось над ухом, — позвольте вас пригласить.
Ну, снявши голову, по волосам не плачут: отказать Наташе значило навсегда сломать её веру в отца — опору, защиту и любимого человека. Хрен с ней, эрекцией! В конце концов, сегодня он уже засветился. Кстати, не без Наткиной провокации...
Дмитрий встал. Дочь обняла его за шею и положила голову на плечо, прижавшись всем телом. Новогодней ночью девушка была на высоченных каблуках — почти одного роста с отцом. А ведь она терпеть не может каблуки...
Танец так танец. Дмитрий привычными движениями повёл партнёршу. Наташа, сделав пару шагов, остановилась и продолжила танцевать, просто качая бёдрами на месте. Стоящий член от прикосновений юного тела окаменел. А девушка словно и не замечала твёрдого стержня, упирающегося в живот.
Чтобы отвлечься и не усугублять возбуждение, Урусов стал вслушиваться в слова песни.
I pray everyday to be strong
For I know what I do must be wrong...
I've the face of a sinner but the hands of a priest...
She's innocent and young from a family of means.
I have stood many times outside her window at night
To struggle with my instinct in the pale moonlight.
How could I be this way when I pray to God above
I must love what I destroy and destroy the thing I love.
«Твою мать! Это же про нас... Про меня! — похолодел он. — Молю бога: дай силы не поддаться соблазну... Грешник с руками священника... Она невинна и юна... Борюсь с инстинктами... Молиться богу — и быть таким?! Я обязан любить то, что могу разрушить, и могу уничтожить то, что так люблю!»
Дмитрий всмотрелся в лицо дочери. В мерцающем свете ёлочных огней и горящих на столе свечей оно было необыкновенно спокойным, умиротворённым, почти счастливым. Наташа наслаждалась мелодией и теплом любимого человека.
Папа с дочкой стояли, обнявшись и слегка покачиваясь. Музыка давно кончилась.
Найти потерянное желание