грязными ногтями, впился в нежную плоть так грубо, что перед глазами вспыхнули искры.
— Ирод окаянный! — взревела Варя, садясь одним рывком. — Ты куда грязными руками лезешь?!
Коля отшатнулся и упал на спину, запутавшись в сене. Его глаза стали размером с блюдца.
— Я... я не хотел...
— Ты посмотри на свои ногти! — Варя вскочила на ноги и теперь стояла над ним — голая, разъярённая, с раскрасневшимся лицом и прилипшими ко лбу волосами. — Они у тебя чернющие! Грязнющие! Ты вообще руки когда последний раз мыл?!
— Вчера...
— Врёшь! — Она схватила его за руку и поднесла к свету. — Врёшь, паразит! Это земля, это навоз, а это что?! Это вообще не пойми что!
Коля попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он лежал на спине в сене — совершенно голый, с безжизненным членом, с красными ушами и лицом человека, который только что пережил конец света.
Варя отпустила его руку и огляделась. Её взгляд упал на метлу, стоящую в углу сарая — старую, из прутьев, с длинной деревянной ручкой. В мгновение ока она выдернула один прут — тонкий, гибкий, свистящий в воздухе.
— Ах ты паразит, — выдохнула она, и в её голосе зазвенела та самая ярость, которая копилась в ней со вчерашнего вечера. — Ах ты ирод окаянный!
Коля понял всё без слов. Он вскочил на ноги с такой скоростью, с какой не вскакивал никогда в жизни. Сено прилипло к его голой заднице, к ногам, к спине — но ему было не до этого.
— Варя! Варя, подожди!
— Стой! — рявкнула она и замахнулась.
Прут свистнул в воздухе и хлестнул Колю по лопаткам. Тот взвыл — тоненько, жалобно — и бросился к двери. Варя — за ним. Голая, с хворостиной в руке, с безумным блеском в карих глазах, она вылетела из сарая следом за голым, визжащим Колей, и двор огласился криками, топотом босых ног и звонким хлёстким свистом прута.
— Я тебе покажу, куда пальцы совать! — орала Варя, настигая его у поленницы. — Я тебе покажу, как руки не мыть!
— Мама! — завопил Коля, пригибаясь. — Ма-а-ама!
— Маму свою зови! — Варя хлестнула его по заднице — звонко, с оттяжкой. — Авось поможет!
Из дома Елены донёсся встревоженный голос, но Варя уже не слышала. Она гоняла Колю по двору — мимо телеги, мимо курятника (куры бросились врассыпную), мимо колодца — и с каждым ударом из неё выходила вся вчерашняя боль, весь сегодняшний стыд, вся ярость на мать, на Вернера, на себя. Вся беда, которая свалилась на их дом в этом проклятом августе.
А Коля бежал. Голый, тощий, красный — и бесконечно, безнадёжно счастливый.
Вечер упал на село внезапно — как это бывает в августе, когда солнце ещё высоко, а потом вдруг раз — и уже темно, и в окнах зажигаются первые лампы, и воздух становится густым от запаха пыли и остывающей травы.
В доме Татьяны горела керосиновая лампа. На столе — чугунок с варёной картошкой, миска солёных огурцов, нарезанное сало на глиняной тарелке и бутылка самогона, которую Вернер принёс вчера. Почти пустая.
Варя вышла из своей комнаты — и Татьяна замерла, не донеся ложку до рта.
Дочь надела то самое платье — синее в белый горошек, с оборками по подолу и глубоким вырезом, которое Татьяна сшила ей ещё до войны, на выпускной. Платье, которое лежало в сундуке два месяца, потому что война отменила выпускные. Платье, которое Варя ни разу не надела — говорила, что оно слишком девчачье, слишком легкомысленное, не для неё. И
Тени августа (Части 11 - 12)