школой. Сейчас оно отражало худое, угловатое лицо с острыми скулами и короткими русыми волосами, торчащими в разные стороны после целого дня в духоте. Варя смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Вот эти тени под глазами — их не было неделю назад. Вот эта складка между бровей — она появилась, когда Вернер впервые вошёл в их дом.
Она расстегнула верхнюю пуговицу отцовской рубашки. Потом вторую. Пальцы дрожали — не от страха, от злости. От бессильной, жгучей злости, которая копилась в ней весь день, пока она сидела запершись в комнате и слушала, как мать плачет в горнице.
Рубашка упала на пол, и в зеркале отразилась девушка в белой майке, перехваченной под грудью широким бинтом. Варя наматывала его каждое утро уже два года — с тех самых пор, как грудь начала расти и привлекать нездоровое внимание деревенских парней. Бинт делал её плоской, как мальчишку, и это было удобно: легче бегать, легче таскать носилки, легче быть незаметной. Никто не смотрит на пацанку, никто не провожает её взглядом.
Никто, кроме Вернера.
Она подцепила край бинта ногтем и потянула. Ткань, прилипшая к вспотевшей коже, поддалась с тихим шорохом. Один виток. Второй. Третий. Бинт сползал с плеч, и в зеркале проступало то, что Варя так старательно прятала: небольшая, высокая грудь с бледно-розовыми сосками, которая делала её не пацанкой, не медсестрой, не дочерью Николая — а молодой женщиной.
Женщиной, которую немецкий капитан хотел взять сегодня ночью.
Она сжала зубы так, что желваки заходили под скулами. Ладно. Хорошо. Он хочет женщину — он её получит. Но эта женщина будет с ножом под подушкой, и если он хоть на секунду расслабится, если хоть на мгновение отвернётся — она всадит лезвие ему в горло.
Варя сунула руку под наволочку и сжала рукоятку. Костяная, гладкая, нагретая теплом её тела. Она вытащила нож и повернула к свету — закатное солнце, пробивавшееся сквозь мутное стекло, блеснуло на отточенном лезвии. Мать всегда держала кухонную утварь в порядке. Этот нож мог резать хлеб на прозрачные ломти — и с такой же лёгкостью он войдёт в немецкую плоть.
«Я убью тебя, сука», — прошептала она своему отражению. Нож в её руке не дрожал.
За стеной, в горнице, скрипнула половица. Варя вздрогнула и быстро сунула нож обратно под подушку, натянула майку на плечи. Шаги — тяжёлые, размеренные, не материнские — протопали через горницу к выходу. Хлопнула дверь. Голоса во дворе: немецкая речь, гортанная, отрывистая, и тихий, испуганный голос матери.
Варя подошла к окну, стараясь держаться в тени занавески. Во дворе, у колодца, стояли трое: Вернер в расстёгнутом кителе, с сигаретой в зубах, и двое солдат с винтовками. Они негромко переговаривались по-своему, изредка поглядывая на дом. Мать стояла рядом, опустив голову, в том самом цветастом платье, в которое Вернер нарядил её утром — слишком ярком, слишком открытом, слишком женственном для женщины, чей муж пропал на фронте.
— Meine Herren, — Вернер выдохнул дым и указал сигаретой на Татьяну. — Schauen Sie sich diese Schnheit an. Russische rztin. Und eine verdammt gute.
Солдаты загоготали. Один из них, молодой, белобрысый, с прыщавым лицом, сказал что-то, от чего Вернер усмехнулся и покачал головой.
— Nein, nein. Nicht heute. Heute habe ich andere Plne.
Другой планы. Варя поняла это без перевода. У него были другие планы на сегодня — и на неё.
Она отступила от окна и снова посмотрела в зеркало. Бинт ещё свисал с плеча, и грудь под майкой выделялась мягкими холмиками. Вернер увидит это через час-другой, когда стемнеет. Увидит, как она распускает бинт перед
Тени августа (Части 11 - 12)