Du wirst ihn bedienen. Ты будешь его обслуживать. Как меня. Как твоя мать меня. — Он затушил сигарету о столешницу, оставив чёрный ожог на дереве. — Это приказ.
Варя положила недоеденный хлеб на стол. Её пальцы дрожали — не от страха, от ярости. Она сжала их в кулак, спрятала под столом, чтобы Вернер не видел.
— А если я откажусь?
— Dann werde ich deine Mutter zum Oberstleutnant schicken. — Вернер говорил спокойно, почти лениво, как о погоде. — Она сломанная, aber sie kann immer noch ficken. Трахаться. И когда Oberstleutnant закончит с ней, я пошлю её к солдатам. Их fnfzig Mann. Пятьдесят человек. В палатках. Они давно не видели женщин. — Он наклонился вперёд и заглянул Варе в глаза. — Сколько она продержится, как думаешь? Eine Stunde? Zwei? Час? Два?
Варя почувствовала, как желудок сжался в ледяной комок. Она представила мать — ту самую мать, которая сейчас лежала в спальне, свернувшись калачиком и уставившись в стену, — и пятьдесят потных, грязных, голодных солдат, выстроившихся в очередь. Представила — и её замутило.
— Ты не посмеешь, — сказала она, но голос сорвался.
— Уже посмел, — ответил Вернер. — Спроси у Елены. Вчера вечером Штайнер дал её трём солдатам. Sie hat geschrien. Кричала. Aber sie lebt noch. Жива пока. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Also. Ты обслуживаешь Oberstleutnant. Хорошо обслуживаешь. С улыбкой. Как gute Hure. Как хорошая шлюха. Тогда твоя мать останется дома. Отдыхать.
Варя молчала. Нож за поясом жёг кожу — он был так близко, так доступно. Одно движение — выхватить, ударить, прямо сейчас, через стол. Но перед глазами стояло лицо матери — и слова, сказанные ночью: «Если ты убьёшь его, они убьют всех». И ещё — лицо Елены, такой гордой, такой строгой, которую вчера вечером отдали трём солдатам, и она кричала, а Коля, наверное, слушал и не мог ничего сделать, и...
— Хорошо, — сказала Варя. Её голос был чужим — плоским, безжизненным, как у матери ночью. — Я буду обслуживать. Что нужно делать?
Вернер улыбнулся — на этот раз почти тепло, почти по-человечески, — и от этой улыбки Варе стало ещё страшнее.
— Gut, — сказал он. — Очень gut. Тогда слушай внимательно. Я расскажу тебе, что любит Oberstleutnant Краузе.
Он начал говорить — подробно, графично, смакуя каждую деталь, — и с каждым его словом Варя чувствовала, как внутри что-то умирает. Не надежда — надежда умерла ещё вчера, когда она кончила на члене этого человека. Нет, умирало что-то другое — может быть, остатки веры в то, что она ещё человек, а не вещь. Не тело, которое можно передать гостю, как чашку чая или банку тушёнки. Не кусок мяса с дыркой между ног.
Она слушала и запоминала. Где Oberstleutnant любит, чтобы его трогали. Как он любит, чтобы ему делали ротом. Какие слова он любит слышать — русские, с акцентом, специально исковерканные. Как он любит, чтобы женщина стонала — громко или тихо, в какой момент, с каким выражением лица.
— И ещё, — добавил Вернер, закончив инструктаж. — Он любит jung. Молодых. Совсем молодых. Du bist perfekt. Ты идеальна. — Он встал и одёрнул китель. — Он будет здесь через drei Stunden. Три часа. Приведи себя в порядок. Вымойся. Надень что-нибудь... женственное. — Он поморщился, глядя на отцовскую рубашку Вари. — Nein, не это. Я принесу платье. Из города. Красивое. — И вышел.
Варя осталась сидеть за столом. Чашка с остывшим чаем. Тарелка с нетронутой тушёнкой.
Тени августа (Части 11 - 12)