Топот за окном стих. Смех тоже. Только голос Вернера — ближе, прямо за дверью — произнёс что-то по-немецки, коротко, и другой голос ответил: «Zu Befehl.» Шаги — двое, может, трое — протопали мимо, в сторону колодца. А потом тишина. Густая, как августовский мёд. И в этой тишине — скрип половицы на крыльце.
Раз.
Второй скрип.
Дверь распахнулась.
Вернер вошёл, не стуча — хозяин, вернувшийся в свой дом. Сапоги бухнули по половицам, шпоры звякнули. Варя видела его сквозь щель между стеной и буфетом — сначала сапоги, начищенные до зеркального блеска, потом край кителя, потом широкую спину, заслонившую свет из окна. Он остановился посреди горницы, медленно обвёл взглядом комнату — стол, осколки чашки, которые никто не убрал, лужу чая, впитавшуюся в половицы, отцовскую рубашку на полу.
— Татьяна, — произнёс он по-русски, с акцентом, но почти без коверканья, как пробуют слово на вкус. — Варвара. Выходить.
Молчание. Татьяна не шевелилась. Ладонь на губах Вари стала мокрой от пота.
— Я знаю, вы здесь. — Вернер сделал шаг в сторону спальни, потом ещё один, к буфету. Сапоги остановились в полуметре от них. Варя видела носки его сапог, блестящие, с налипшей травинкой. — Варвара, ты обещать. Помнишь?
Он наклонился. Лицо возникло в проёме между стеной и буфетом — холодные голубые глаза, тонкие губы, тень улыбки. Он смотрел прямо на Варю, игнорируя Татьяну, словно матери здесь не было.
— Ты обещать, что ты прийти ко мне ночью. Ты прийти. Теперь ты выходить.
Варя дёрнулась, но Татьяна держала крепко. Вернер перевёл взгляд на мать, и улыбка стала шире — не добрая, довольная.
— Отпускай, Татьяна. Она не твоя теперь. Она моя.
— Нет, — выдохнула Татьяна. Голос сорвался, но ладонь не убрала.
Вернер выпрямился. Сделал шаг назад. Расстегнул кобуру — медленно, смакуя звук расстёгивающейся кожи. Достал пистолет. Не направил, просто держал в руке, стволом вниз.
— Ты хочешь, чтобы я застрелил её? Здесь? Сейчас? — Он говорил по-русски, медленно, чётко, как объясняют ребёнку. — Или ты отпускаешь, и она делает то, что обещать.
Пальцы Татьяны разжались.
Варя вышла из-за буфета сама — плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Грудь, перетянутая бинтами, вздымалась часто, но лицо было спокойным — маска пацанки, которая ничего не боится. Нож за поясом брюк жёг кожу. Она остановилась в шаге от Вернера, глядя снизу вверх.
— Ты обещать, — повторил Вернер, убирая пистолет в кобуру. — Gut. Очень gut. Теперь раздевайся. Полностью.
— Я одета.
— Ты не одета, ты в брюках и бинтах. Я сказал: платье. Я принести платье. — Он кивнул на свёрток, лежащий на стуле, которого Варя раньше не заметила — белая ткань, кружево. — Ты наденешь это. Для гостя. Для оберст-лейтенанта Краузе. Но сначала — раздевайся.
Варя не шевельнулась. Вернер вздохнул, повернулся к Татьяне — та стояла у буфета, вцепившись побелевшими пальцами в резного петуха.
— Помоги ей, — приказал он. — Раздень свою дочь. Или я делаю это сам, и тогда — — он не договорил, просто провёл ладонью по ремню, и жест был красноречивее слов.
Татьяна качнулась, как от удара. Глаза метнулись к Варе — в них был ужас, мольба, что-то ещё, что Варя не смогла прочитать. Потом мать шагнула к дочери, и руки её, всегда такие уверенные, сейчас дрожали, как у старухи.
— Мам, не надо, — прошептала Варя.
— Надо, — ответила Татьяна одними губами. — Прости.
Она размотала бинты — те самые, что сама затягивала утром, после того как Вернер впервые заставил Варю раздеться. Бинты упали на пол, обнажив грудь — маленькую, острую, с бледными сосками, которые сморщились от
Тени августа (Части 11 - 12)