Татьяна молчала. Вернер сжал пальцы сильнее, и она выдохнула сквозь зубы.
— Ja? — повторил он.
— Да, — прошептала она.
— Gut. Теперь иди сюда. — Он подвёл Татьяну к столу, тому самому, на котором насиловал её утром. Осколки чашки хрустнули под босыми ступнями. — Обопрись. Как тогда.
Татьяна упёрлась ладонями в столешницу. Спина напряглась, ягодицы — округлые, белые — приподнялись. Вернер расстегнул брюки, достал член — уже твёрдый, красный, влажный на конце. Варя видела это, стоя в одних трусах посреди горницы, и в голове её стучало: нож у матери, нож у матери, почему она не ударит, почему.
Вернер вошёл в Татьяну сзади — без подготовки, резко, так что деревянный стол дёрнулся и одна из оставшихся чашек звякнула. Татьяна охнула, пальцы вцепились в край столешницы. Вернер начал двигаться — быстро, жёстко, ритмично, и каждый толчок отдавался в половицах, в стенах, в теле Вари, которая стояла и смотрела.
— Смотри, Варвара, — приказал Вернер, не сбавляя темпа. — Смотри и учись. Ты будешь делать то же самое. Сначала со мной. Потом с Краузе.
Варя смотрела. Не на Вернера — на мать. На то, как вздрагивает её спина при каждом толчке. Как блестят капли пота на позвоночнике. Как сжаты ягодицы и как пальцы скребут по дереву, оставляя белые царапины. На лице Татьяны — Варя видела его в профиль — не было слёз. Только отстранённость, как у пациентки, которой делают укол: больно, но надо перетерпеть.
Вернер ускорился. Дыхание стало хриплым, движения — рваными. Он вцепился пальцами в бёдра Татьяны, оставляя синяки на белой коже, и кончил — с глухим стоном, вжимаясь в неё до упора. Татьяна не проронила ни звука.
Он вышел из неё, застегнул брюки — спокойно, даже не запыхавшись. Поправил китель. Подошёл к Варе, взял её за плечо, подвёл к столу.
— Теперь ты. Снимай трусы.
Варя стянула трусы. Осталась полностью обнажённой — худой подросток с короткой стрижкой и острыми скулами, стоящий перед немецким офицером в горнице собственного дома. Вернер посмотрел на неё, потом на Татьяну, которая всё ещё стояла у стола, не оборачиваясь, прижимая ладони к лицу.
— Повернись, — приказал Вернер Татьяне. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты смотрела.
Татьяна повернулась. Лицо было мокрым, но глаза сухие — она уже не плакала. Она подошла, остановилась в шаге, и Вернер положил руку ей на затылок, заставляя смотреть вниз, на дочь.
— На колени, — сказал он Варе.
Варя опустилась на колени. Пол был холодным, липким от пролитого чая и чего-то ещё — спермы, наверное, — и она почувствовала, как к коленям прилипает пыль. Вернер снова расстегнул брюки, достал член — ещё влажный, с каплей белого на кончике. Поднёс к лицу Вари.
— Открой рот.
Варя открыла. Головка скользнула по губам, по зубам, упёрлась в нёбо. Вкус соли, спермы и чего-то металлического. Вернер продвинулся глубже, и она подавилась — горло сжалось, на глазах выступили слёзы.
— Спокойно, — сказал он. — Дыши носом. Ты уже делала это. Помни.
Он двигался медленно, давая ей привыкнуть, но глубина была слишком большой — член упирался в горло, перекрывая дыхание. Варя вцепилась пальцами в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но он держал её за затылок, как мать — минутой раньше она сама так держала Варю, зажимая рот ладонью. Только теперь ладонь была чужая.
Татьяна стояла рядом, и Вернер, не оборачиваясь, скомандовал:
— Целуй её.
— Что?
— Целуй мать. В губы. Как в прошлый раз.
Варя замерла с членом во рту. Глаза её метнулись к матери. Татьяна смотрела сверху вниз, и
Тени августа (Части 11 - 12)