прохладного воздуха. Варя стояла не шевелясь, глядя в стену за плечом матери. Пальцы Татьяны скользнули к поясу брюк.
И замерли.
Нож. Она нащупала рукоять — деревянную, нагретую теплом дочернего тела.
Вернер стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Его взгляд скользил по телу Вари — по шее, по ключицам, по груди, вниз, к поясу брюк, где застыли пальцы Татьяны. Он не видел ножа. Пока не видел.
— Weiter, — поторопил он. — Дальше.
Татьяна подняла глаза на дочь. Варя смотрела на неё — карие глаза, отцовские, в обрамлении мальчишеской чёлки. И в этих глазах Татьяна прочитала всё — план, отчаяние, надежду, обречённость. Нож. Она хотела убить его. Прямо сейчас.
Пальцы Татьяны сомкнулись на рукояти. Варя замерла.
Мать вытащила нож — медленно, осторожно, прикрывая движение телом. Лезвие блеснуло в полумраке. Татьяна отступила на шаг, заслоняя дочь, и Варя увидела её спину — прямую, напряжённую, как перед прыжком. Нож исчез в складках материнской юбки.
— Was ist los? — голос Вернера стал резче. — Что там?
— Ничего, — ответила Татьяна, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти спокойным. — Она стесняется. Девочка. Стесняется матери.
— Тогда ты тоже раздевайся, — произнёс Вернер после паузы, и в голосе его зазвучало что-то новое — предвкушение. — Раздевайся, и она перестанет стесняться. Ja. Так будет лучше.
Татьяна повернулась. Лицо её было белым, как то платье, что ждало на стуле. Нож в юбке жёг бедро.
— Снимай платье, — повторил Вернер. — Я хочу видеть вас обеих. Мать и дочь. Вместе.
Татьяна не шевельнулась. Вернер шагнул к ней, взял за плечи, развернул спиной к Варе. Пальцы его легли на пуговицы её платья — того самого, тёмно-синего, которое она надела утром, когда ещё надеялась, что этот день будет другим. Он расстёгивал медленно, не торопясь, как разворачивают подарок. Пуговица за пуговицей. Ткань поползла вниз, обнажая плечи — белые, округлые, с россыпью веснушек от августовского солнца.
Варя стояла, замерев. Нож теперь был у матери. Мать безоружна — или вооружена? Она не понимала. Всё смешалось.
Платье упало на пол. Под ним — сорочка, тонкая, льняная, с вышивкой по вороту. Вернер провёл ладонью по плечам Татьяны, сжал пальцы, и она вздрогнула — всем телом, как от удара током.
— Gut, — выдохнул он. — Теперь ты. — Он кивнул Варе. — Снимай брюки.
Варя не шевельнулась. Татьяна повернула голову, и в глазах её была мольба: пожалуйста, Варька, пожалуйста, не сейчас, не так. Варя прочитала этот взгляд. Пальцы сами расстегнули пуговицу на брюках — отцовских, перешитых, с заплатой на колене. Брюки упали к щиколоткам. Она перешагнула через них, оставшись в одних трусах — простых, белых, почти детских.
Вернер обошёл её кругом, как обходят лошадь на ярмарке. Его взгляд скользил по её телу — худые бёдра, острые коленки, мальчишеская фигура, которую даже нагота не делала женственной. Он остановился перед ней, протянул руку, коснулся груди — кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Сосок отвердел мгновенно, и Варя стиснула зубы, чтобы не отдёрнуться.
— Ты красивая, — сказал Вернер задумчиво. — Не как мать. По-другому. Краузе любит таких. — Он убрал руку. — Теперь ты, Татьяна. Снимай сорочку.
Татьяна стянула сорочку через голову. Грудь вывалилась наружу — большая, тяжёлая, со светлыми сосками на бледной коже. Вернер смотрел не отрываясь, и в его взгляде было что-то хозяйское, спокойное, как смотрят на свою собственность. Он подошёл к Татьяне, взял её за подбородок, заставил поднять лицо.
— Ты тоже красивая. Но ты уже моя. А она — — он кивнул на Варю, — она будет моей сегодня.
Тени августа (Части 11 - 12)