ножом — тем самым, которым Вернер только что нарезал хлеб. Татьяна замерла у печи, и ложка в её руке дрогнула. Вернер медленно, очень медленно повернул голову к Варе — и на его губах заиграла та самая улыбка. Понимающая. Предвкушающая.
— Извиниться? — переспросил он, растягивая слово. — За что именно, kleine Maus? Маленькая мышка?
Варя сглотнула. В горле пересохло.
— За то, что... подслушивала. И подглядывала. — Каждое слово давалось с трудом, как будто она выталкивала их сквозь слой ваты. — Это было... неправильно. Я больше не буду. Обещаю.
Она подняла глаза — на мгновение, всего на полсекунды. Вернер смотрел на неё всё с той же улыбкой, но в его холодных голубых глазах появилось что-то новое. Что-то острое, как лезвие бритвы.
— Nicht schlimm, — сказал он негромко и взял кружку. — Я не против. Совсем не против, verstehst du? Понимаешь?
Варя почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и ключицы, и даже грудь под рубашкой — горячая, липкая волна стыда, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Она опустила глаза обратно — к столу, к трещинкам, к инициалам, вырезанным отцовской рукой.
И тут она увидела это. Краем глаза. Движение матери — быстрое, почти неуловимое. Татьяна стояла за спиной Вернера, и её правая рука, сжатая в кулак, мелькнула в воздухе. Всего на секунду — но Варя поняла. Этот кулак был направлен не на немца. Этот кулак был направлен на неё.
И Варя услышала в этом голосе всё, что мать не могла сказать вслух. Злость. Страх. Отчаяние. И предупреждение.
Вернер ел с аппетитом — зачерпывал кашу большой ложкой, отправлял в рот, запивал чаем, и в его движениях не было ни капли напряжения. Татьяна сидела напротив, почти не притрагиваясь к еде — её тарелка так и осталась полной. А Варя ковыряла ложкой в каше, создавая на поверхности маленькие кратеры, которые тут же заполнялись жидким маслом.
Татьяна протянула тарелку с нарезанным хлебом — и её пальцы дрогнули, когда Вернер коснулся их своими. Всего на мгновение. Но Варя заметила. Заметила, как мать вздрогнула. Как её лицо на секунду потеряло свою каменную маску. Как в глазах мелькнуло что-то — боль, унижение, ярость — и тут же исчезло.
— Deine Tochter, — сказал Вернер, пережёвывая хлеб, — sehr hbsch. Очень милая. И скромная. Gut erzogen. Хорошо воспитана.
— Я знаю, — ответила Татьяна, и её голос звучал так, будто она говорила сквозь стиснутые зубы.
— Интересно, — продолжал Вернер, не обращая внимания на её тон, — was sie noch kann. Что ещё она умеет. Кроме как подслушивать под дверью.
Варя подавилась воздухом. Ложка выпала из её пальцев и со стуком ударилась о край тарелки. Звук получился громкий, резкий — и Татьяна дёрнулась, словно этот стук был выстрелом.
— Ничего она не умеет, — отрезала Татьяна. — Она ещё ребёнок.
— Ребёнок? — Вернер поднял бровь. — Achtzehn. Восемнадцать. В её возрасте многие уже замужем. Mit Kindern. С детьми.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Варю — долгим, изучающим взглядом, который медленно прошёлся по её лицу, по шее, по плечам, спрятанным под мешковатой рубашкой. Варя физически ощутила этот взгляд — как будто чужие пальцы скользнули по её коже.
— Aber sie kleidet sich wie ein Junge, — задумчиво произнёс Вернер. — Как мальчик. Странно. Очень странно.
— Ей так удобнее, — бросила Татьяна. — Работать. В медпункте.
