— О-о-о... Сыночка... Папочка... Как приятно... Мой хороший... Мой любимый...
Мы стояли под водой, обнимаясь, целуясь глубоко и мокро, пока я не отстранился чуть-чуть и не посмотрел ей в глаза.
— Мамочка... я люблю тебя. Давно. Очень давно. Не просто как маму... как женщину. Как самую красивую, самую желанную женщину на свете. Я ревновал тебя к отцу. Дико, больно. Когда вы с ним... когда я слышал эти шлепки, твои стоны... я ненавидел его за то, что он трогает тебя. А его — за то, что он имеет право. Что он может входить в тебя, когда хочет... А я — нет. Я хотел быть на его месте. Хотел, чтобы ты стонала от меня. Чтобы твоё тело было моим. И теперь... теперь оно моё. Навсегда.
Она обхватила моё лицо ладонями, поцеловала меня так нежно, так глубоко, что слёзы смешались с водой на её щеках.
— И я тебя, родной мой... Я тоже ревновала. К каждой девчонке, которая смотрела на тебя. Но больше всего — к той пустоте, которая была, между нами. А про отца... — Она вздохнула, прижалась ко мне всем телом, мой член упёрся ей в живот. — Он всегда был... неуверенным. С комплексами. Говорил, что трезвым не может расслабиться, что стесняется меня, боится, что не удовлетворит. Только после вина становился смелее. А я... я терпела. Потому что любила его по-своему. Но настоящей страсти не было. А потом появился ты..., и я поняла, что настоящая любовь и желание — это ты. Мой сын. Мой мужчина. Мой папочка нашей Юленьки.
Я прижал её к стене кабины, поднял одну её длинную ногу, обхватил за бедро и вошёл в неё медленно, глубоко, под струями воды. Она ахнула, обхватив меня руками за шею.
— Люблю тебя... — шептал я, двигаясь в ней. — Как маму. Как женщину. Как мать моей дочери.
— И я тебя... — стонала она в ответ, целуя меня в губы, в шею, в грудь. — Трахай мамочку... Люби мамочку... Мы теперь одна семья... Настоящая...
Вода смывала пену, а мы любили друг друга — медленно, нежно, глубоко, под шум душа, который заглушал наши стоны и признания. И в этот момент мы оба знали: никакие тайны больше не разделят нас. Только любовь. Запретная, вечная, самая сладкая.
Вода всё ещё лилась на нас горячим, ласковым дождём, пар окутывал кабину, а я стоял, прижав мамочку спиной к прохладному кафелю. Её длинная нога была закинута мне на бедро, моя рука крепко держала её за пышную ягодицу, а член — мой уже снова каменно-твёрдый, пульсирующий монстр — медленно, глубоко входил и выходил из её горячего, мокрого лона. Каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком, её соки смешивались с водой и стекали по нашим ногам. Её тяжёлые груди прижимались к моей груди, соски тёрлись о мою кожу, а полные губы были приоткрыты в непрерывном сладком стоне.
Я не мог остановиться. Но и молчать тоже. Мне нужно было знать всё. Всё о ней — о моей любимой, желанной, запретной женщине, которая теперь была моей женой, матерью моей дочери и, возможно, будущих детей.
— Мамочка... — выдохнул я ей в губы, ускоряя движения, вбиваясь в неё сильнее, глубже, до самой матки. — Расскажи мне... Как так получилось, что ты родила меня так рано? Тебе ведь было всего... семнадцать, да? А отец... он был намного старше. Почти на двадцать лет. Я всегда замечал эту разницу... Почему именно он? Почему ты выбрала его тогда?
Мамочка застонала громко, выгнувшись дугой, её киска сжалась вокруг моего члена
Лгунишек дома не оказалось