просят вас наказать меня за проступки, которые я совершил перед ними. Список прилагается. Наказание — на ваше усмотрение».
— Я передам, Госпожа.
— И чтобы она не пожалела розог, — добавила Ленка. — А то мы узнаем, сколько ударов было, и если мало — устроим тебе отдельную жизнь.
— Узнаем через тебя же, — усмехнулась Соня. — Ты же нам всё расскажешь, правда, раб?
— Правда, Госпожа, — кивнул я.
Субботний суд
В субботу утром я встал, как обычно, почистил зубы, надел чистую футболку и пошёл на кухню. Мама пила кофе и читала новости в телефоне.
— Доброе утро, мама, — сказал я, встав на колени у её ног.
— Доброе утро, Артём, — ответила она, не поднимая глаз. — Что-то случилось?
— Мама, мои Госпожи передали вам письмо.
Она отставила чашку и взяла конверт, который я протянул на вытянутых руках, стоя на коленях. Распечатала, прочла. Её брови поползли вверх, потом она усмехнулась, потом прочла второй раз.
— Четырнадцать проступков, — сказала она задумчиво. — Четырнадцать! За одну неделю. Артём, ты меня позоришь. Посмотрел на другую девчонку? Замедлил, когда вставал на колени? Чихнул на Госпожу? Ты понимаешь, что это серьёзные нарушения?
— Понимаю, мама.
— Чихнул на Госпожу — это вообще... неуважение высшей степени. Ты бы ещё плюнул на неё. — Мама покачала головой. — И поцеловал пятку нежно, а не очень нежно. Что значит «не очень нежно»? Ты должен целовать каждую часть тела Госпожи так, будто это святыня. Пятка — святыня. Потому что она несёт на себе весь вес женщины. Ты целовал небрежно — значит, ты неуважительно относился к её тяжести. К её бремени.
— Простите, мама.
— Прощение — завтра. Сегодня — наказание. Иди в лесопарк. Режь прутья. В этот раз нужно много. За четырнадцать проступков — пятьдесят ударов. Я решила. Пятьдесят розог. Достаточно, чтобы ты запомнил на несколько недель.
У меня перехватило дыхание. Пятьдесят. В прошлый раз было тридцать.
— Но не жалуйся, — добавила мама, заметив моё лицо. — Твои Госпожи просили не жалеть. Я выполняю их просьбу. Они — женщины, их слово — закон для меня как женщины, понимающей женскую солидарность. Иди.
В лесопарке было сыро и холодно. Я нарезал ивовых прутьев — десяток, самых гибких. Берёзовых — тоже десяток, потоньше и поострее. Связал их в три пучка, чтобы удобнее было держать. Руки дрожали — но уже не от холода, а от предчувствия.
Я вернулся домой через час. Мама ждала в моей комнате. На стуле лежало полотенце и банка с кремом.
— Раздевайся, — сказала она. — Джинсы сними. В прошлый раз была пробная порка. А сегодня — наказание за реальные проступки.
Я снял джинсы, потом трусы. Стоял голый от пояса до пят, прикрываясь ладонями. Мама посмотрела на меня без стеснения — как смотрят на вещь, которую нужно привести в порядок.
— Ложись на живот. Руки под голову. Ноги вместе. Не двигаться, не кричать, не просить пощады. Каждый крик — лишний удар сверх пятидесяти.
Я лёг на кровать и зажмурился.
Первый удар обрушился на ягодицы, и мир взорвался огнём. Я закусил губу, вцепился в подушку, но не закричал.
— Спасибо, мама! — выкрикнул я.
— За что благодаришь? — спросила она, занося пучок для второго удара.
— За то, что исправляете мою нерадивость перед Госпожами!
— Хорошо. Считай.
«Раз», — мысленно произнёс я. Второй удар пришёлся ниже, по самой чувствительной части. Боль была уже не просто жжением — она стала волной, которая накрывала, отступала и накрывала снова.
— Два, спасибо мама!
Третий, четвёртый, пятый. Я сбился со счёта где-то на десятом. Мама секла ритмично, без спешки.
Семья превыше всего. Часть 1. Начало. Глава первая.