нас. Взгляд — цепкий, неторопливый, сверху вниз. Лица, шея, грудь, руки, бёдра, колени. Ни на чём не задерживался, но и не скользил — изучал.
— Инесса Григорьева, — сказал он, как будто пробуя имя на вкус. — Россия. Гуманитарный факультет, первый курс. Ката... — он сделал паузу, — Ката Хорват? Венгрия, второй год. Всё верно?
Мы кивнули.
— Мистер Уилсон рассказал мне... — он подбирал слова, —. ..что он увидел в парке на большой перемене.
Уилсон дёрнулся, но промолчал.
— Я не буду пересказывать. — Голос декана был ровным, почти скучным. — Скажу так: вы нарушили несколько пунктов внутреннего распорядка. Повели себя развратно и непристойно для студентов нашего колледжа.
Тишина. Только часы тикали.
Он замолчал, медленно обвёл взглядом кабинет, потом снова посмотрел на нас.
— Выйдите. Подождите в коридоре.
Мы кивнули.
Он положил очки на стол, сцепил пальцы в замок.
Мы поднялись. Ноги слушались плохо. Ката вышла первой, я — за ней. Дверь закрылась с тихим, маслянистым щелчком.
Коридор был длинным и полупустым. Высокие стены, выкрашенные в бледно-зелёный, уходили вверх, к сводчатому потолку с тусклыми электрическими лампами. Пол был выложен тёмной каменной плиткой, местами потёртой, с мелкими выбоинами — её клали, наверное, ещё век назад. Вдоль стен тянулись дубовые панели до середины, дальше — штукатурка с трещинами. Пахло воском, старым деревом и табаком — въевшимся, многолетним.
Где-то внизу хлопнула массивная дверь, послышались голоса — студенты, преподаватели. Шаги гулко отдавались от каменного пола, отражались от высокого потолка.
Мы стояли у стены, прислонившись к холодной дубовой панели. Плитка под ногами была прохладной, даже через подошвы кроссовок.
— Ну и что это было?
— А то, — Ката усмехнулась, но в глазах у неё не было веселья. — Он нас оценил. Теперь совещаются, что с нами делать.
— Думаешь, отчислят?
— Если б хотели отчислить — уже объявили бы. Не стали бы выставлять в коридор.
Она помолчала.
— Я таких мужиков знаю. Он на нас не злился. Он нас... рассматривал.
— Рассматривал? — переспросила я, хотя поняла.
— Как кошка мышку. Не спеша.
Я вспомнила взгляд декана — спокойный, даже ленивый. Без гнева. Без брезгливости. Скорее — любопытство профессионала.
— А Уилсон? — спросила я.
— Уилсон? — Ката усмехнулась. — Он бы нас отшлёпал и отпустил. Но декан — главный.
Я прислонилась головой к стене. Плитка холодила затылок.
— Ката, — сказала я тихо. — Они же нас не просто так вывели. И декан этот... и Уилсон...
Она не ответила сразу. Потом выдохнула:
— Я знаю. И ты знаешь.
— Думаешь, они... — я не договорила.
— Думаю, придётся их ублажить, — сказала Ката ровно. — Раз уж попались.
Я сглотнула. В голове всё перемешалось — страх, стыд и откуда-то из глубины острое, почти болезненное любопытство.
Мы замолчали. Я смотрела на дверь.
Через несколько минут — я не считала, но показалось, что прошла вечность — дверь приоткрылась. Высунулся Уилсон. Его лицо было красным, на лбу блестели капельки. Он смотрел куда-то в сторону, не на нас.
— Заходите, — сказал он хрипло.
Мы вошли. Декан сидел за столом, сцепив пальцы. Он не встал, только перевёл взгляд с меня на Кату, с Каты на меня.
— Ну что, девочки, — сказал он негромко. — Сядьте.
Мы сели на стулья для посетителей. Уилсон замер у двери, прижав папку к груди.
Декан снял очки, положил на стол.
— Вы нарушили правила, — сказал он ровно. — Внутреннего распорядка. Приличий. В учебное время, в парке, с посторонним студентом. За это полагается дисциплинарное взыскание.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Однако мы с мистером Уилсоном подумали, что официальное разбирательство повредит вашей репутации. И нашей тоже. Поэтому наказание будет другим —
Настенька