только иногда глубоко, и бёдра его не рвались вверх, а спокойно покачивались навстречу. Он был возбуждён, но не на пределе — я чувствовала это по тому, как его член пульсировал у меня во рту, твёрдый, но без той судорожной дрожи, что бывает перед финишем.
Он запустил пальцы в мои волосы, гладил затылок, иногда сжимал пряди, но не дёргал. Его стоны были тихими, сдержанными — горловыми, как у кота, которого гладят по животу. Мне нравилось это чувство — доставлять ему удовольствие, не торопясь, не боясь, что он кончит через секунду.
Я брала член в рот то глубже, то мельче, меняла ритм, дразнила языком головку, водила по уздечке, облизывала венки на стволе. Он выгибался, но не просил остановиться. Только однажды прошептал хрипло: «Не спеши».
Я и не спешила.
Я хотела продлить это мгновение — чувствовать его вкус, его запах, слышать его прерывистое дыхание. Но внизу живота у меня самой уже всё горело, и я поняла, что хочу его внутри — не во рту, а там, глубоко, где пульсировало от каждого его вздоха.
Я выпрямилась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Он смотрел на меня снизу вверх — расслабленный, с полуприкрытыми глазами, с лёгкой улыбкой на губах.
— Хочу тебя в себя, — сказала я. — Сверху.
Он кивнул, провёл рукой по моему бедру: «Садись».
Он откинулся на кровати, тяжело дыша, прикрыв глаза. Я приподнялась, скинула трусики — они были мокрыми, липкими от спермы, смазки и моих соков, — и отбросила их в сторону.
Я выпрямилась, откинула волосы с лица. Он лежал на спине, смотрел на меня, и его руки лежали на простыне — не тянулись ко мне, не торопили. Ждали.
Я села на него сверху и сама взяла его член в руку — твёрдый, горячий, влажный от моей слюны. Навела головку на вход, туда, где всё было мокрым, разгорячённым, пульсирующим в такт сердцу.
Опускалась не спеша, чувствуя, как головка раздвигает складки, как член входит в меня — сначала чуть-чуть, потом глубже, на сантиметр, на два. Я замерла на середине, потому что внутри стало так тесно, так полно, что захотелось остановиться, привыкнуть. Он был внутри — не полностью, но уже глубоко. Я чувствовала, как его пульсация бьётся о мои стенки, как мои мышцы сжимаются вокруг него, не пуская дальше.
Он не двигался. Только смотрел на меня — снизу вверх, с каким-то новым, почти благоговейным выражением. Его руки легли на мои бёдра, но не сжимали, просто лежали, позволяя мне всё контролировать.
Я сделала глубокий вдох и опустилась до самого основания.
Член вошёл весь, до конца. Я почувствовала, как головка упёрлась во что-то глубоко внутри — мягкое, тёплое, живое. Я замерла, сидя на нём, не двигаясь. Только дышала, часто, поверхностно. Внутри было жарко, тесно, и каждая клеточка тела чувствовала его. Я смотрела на него сверху вниз — на его лицо, на его грудь, на наши соединённые тела.
Он смотрел на меня — и улыбался. Тихо, одними глазами. Я провела ладонью по его груди, по животу, просто чтобы коснуться, почувствовать его под своими пальцами.
Теперь я была сверху. Теперь я задавала ритм. И это было моё.
Я начала двигаться.
Медленно, плавно, приподнимаясь почти до кончика и снова опускаясь, чувствуя, как член скользит внутри, как трение разогревает меня, как каждое движение отдаётся в клиторе, трущемся о его лобок. Я выбрала свой ритм — не быстрый, не резкий, а глубокий, смакованный. Приподнималась — и замирала на мгновение, чувствуя пустоту. Опускалась — и вздрагивала от полноты.
Грудь моя подпрыгивала при каждом движении, соски были твёрдыми, чувствительными к воздуху. Волосы
Твоя экзекуция. А все начиналось с колготок