— Извините, — прошептала Анна мужчине, который всё ещё неловко придерживал её дрожащее тело.
Когда пятнадцать минут истекли, Анна добрела как во сне до кресла. Разум ещё пытался что-то анализировать, выстраивать стратегию, искать точку, с которой можно начать сопротивление. Но тело уже шло само — и опускалось в кресло с той лёгкостью, которой раньше не было.
На экране мелькали изображения — тела, взгляды, обнажённость, — но всё это было где-то далеко, почти абстрактно, потому что единственным, что существовало по-настоящему, было то, что происходило между её бёдрами. Толчки начались сразу — методичные, нарастающие, выстроенные с механической точностью к заранее запрограммированному финалу.
Та часть её, которая всегда жила в голове — программист, аналитик, женщина, нашедшая убежище в логике, — наблюдала со стороны с холодным, почти клиническим ужасом. Наблюдала, как тело само тянется к подушечке, как дыхание учащается без её участия.
Когда прозвучал сигнал, она даже не подумала встать. А затем дала себе волю и застонала громко на всю комнату. Подняла бёдра навстречу ритму, навстречу оргазму.
Дверь скользнула в сторону. Её каблуки отбивали по полу ровный, размеренный ритм — цок, цок, цок — прежде чем она подняла взгляд от планшета. Улыбка тронула уголки её губ: удовлетворённая, почти тёплая.
— Отличный прогресс, Анна. Всё идёт строго по плану.
Она нажала кнопку. Планка поднялась.
— Сопротивление снижается в ожидаемом темпе. — Рид сделала пометку, не глядя на неё. — Скоро вы совсем перестанете сопротивляться.
Анна попыталась сесть. Ноги и руки были тяжёлыми, непослушными, словно принадлежали кому-то другому. Комната слегка качнулась, и отголосок оргазма прошёл по телу, когда она пошевелилась.
— Сегодняшняя программа завершена, — продолжала Рид, убирая планшет под мышку. — Можете возвращаться в комнату.
Анна сползла с кресла. Потянулась за тонким халатом, сложенным на соседнем столике, и не сразу совладала с завязками — пальцы не слушались.
Рид наблюдала, не отрываясь от планшета.
— Запомните одну важную вещь, Анна. Вы всегда свободны делать собственный выбор. Ваша воля остаётся вашей.
Она указала на дверь.
— Проект «Хризалида» в действии. Иллюзия выбора часто эффективнее принуждения. Вы не находите?
Анна ничего не ответила.
— Кстати, снимите халат: пусть тело дышит, — добавила Рид.
Она шла за доктором — или тело шло, а она просто была внутри.
В комнате ждала медсестра со шприцем.
Анна не стала протестовать. Игла вошла в вену привычно, и оно разлилось уже знакомым теплом. Нежеланное возбуждение опять накатило. Клитор отозвался под простынёй, которая его коснулась.
— Если хотите заснуть быстрее, — сказала медсестра, уже у двери, деловито, без интонации, — самостимуляция обеспечит разрядку перед сном.
Замок щёлкнул.
Анна лежала на спине и смотрела в потолок. Тело гудело — искусственно, настойчиво, — каждый нерв натянут, каждый вдох давался с усилием, потому что даже воздух сейчас казался прикосновением.
Рука сама начала двигаться вниз.
Она остановила её.
Нет. Это ещё мой выбор. Единственный, который остался.
Она сжала пальцы в кулак. Прижала руку к боку. Возбуждение было почти болезненным — оно давило изнутри, заставляло дыхание становиться коротким и поверхностным, — но она держала кулак сжатым и держала руку там, где решила её держать.
Это было маленькое сопротивление. Почти смешное.
Усталость пришла медленно, просачиваясь сквозь химическое возбуждение, как вода сквозь трещины в камне. Анна погружалась в беспамятство, всё ещё сжимая кулак, всё ещё цепляясь за последние нити того, что оставалось её собственным, — и чувствуя, как они скользят между пальцами, истончаются, рвутся, — но не отпуская.
Ещё нет.
Хризалида. Второй день
Анна проснулась от сухого щелчка замка. Тело ломило, словно его всю ночь выкручивали. Внизу живота тлел тягучий жар: след вчерашней химии.
В палату вошла медсестра, толкая тележку на резиновых колёсах с
16