посмотрели на работе. У неё бывали тяжёлые периоды, когда она просто пропадала. Лежала в комнате и не могла встать. В такие дни только Павел мог её достать. Просто ложился рядом, обнимал через одеяло и молчал, пока она не переставала дрожать.
С самого начала они были только друг у друга. Когда мама в очередной раз лежала без сознания на кухне, а из приоткрытой форточки тянуло перегаром и чем-то кислым, Павел тихо поднимал маленькую Аню с кровати и нёс к себе в комнату. Иногда, в редкие моменты относительной трезвости, мать смотрела на них пустыми, сломанными глазами и шептала дрожащим голосом: «Вы... вы у меня единственные. Не бросайте меня, ладно? Я же вас люблю... по-своему». А потом снова срывалась. Эти проблески человечности пугали Павла сильнее криков — потому что в них была правда, от которой нельзя было спрятаться. Она тоже страдала. И всё равно продолжала их уничтожать. Аня уже привыкла к этому. Забиралась под его одеяло, жалась к нему всем телом и засыпала, всхлипывая во сне. Он гладил её по голове своей грубой рукой и шептал в волосы: «Я не дам тебя в обиду».
С годами ничего не изменилось. Только тела стали другими. Со временем между ними появилось что-то тяжёлое, молчаливое, о чём нельзя было говорить. Что-то, от чего они оба иногда просыпались среди ночи и лежали, боясь пошевелиться.
Когда Ани было уже 18 лет и она заканчивала 11 класс, всё случилось само собой. Она вернулась домой разбитая. Щёки пылали, губы дрожали, а слова того ублюдка из параллельного класса всё ещё звенели в ушах — «дочка алкашки и шлюха», при всех. Она едва успела захлопнуть дверь, когда в коридоре уже стоял Павел. Увидел её лицо — и сразу понял. Обнял крепко, молча, по-братски, как всегда. Она прижалась к нему всем телом, уткнулась лицом в грудь, и плечи её мелко тряслись. Он гладил её по спине широкой ладонью, прижимал ближе, и от этого запаха — пота, сигарет и чего-то тяжёлого, своего, мужского — ей вдруг стало невыносимо. Не от того, что было плохо. А от того, что было слишком хорошо и слишком близко.
Она подняла голову. Их глаза встретились. И в следующую секунду она поцеловала его. Не осторожно, не проверяя границы. Просто прижалась губами к его губам жадно, отчаянно, с какой-то слепой яростью. Поцелуй получился неловким и слишком долгим. Аня открыла рот первой. Её язык коснулся его, и Павел вздрогнул всем телом, будто его ударило. На долю секунды он замер. Потом рука его резко легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, и он ответил — глубоко, жадно, без всякой осторожности.
Это уже не был поцелуй брата и сестры.
Аня почувствовала, как его язык входит ей в рот, как он облизывает её изнутри, и внутри неё всё резко, горячо сжалось. Между ног стало влажно, почти неприлично быстро. Она прижалась к нему сильнее, и почувствовала — твёрдый, горячий, он упирался ей в живот через джинсы. Член. Братский член. Мысль была отвратительной и возбуждающей одновременно. Она застонала ему в рот — тихо, стыдливо, но не отстранилась.
Павел дышал тяжело, сквозь зубы. Его вторая рука скользнула ей на талию, потом ниже, на ягодицу, и он прижал её к себе так, что она почувствовала всю длину и твёрдость. «Блядь...» — пронеслось у него в голове. «Это Аня. Это моя сестра. Что я делаю...» Но он не отстранялся. Наоборот — целовал её глубже, грубее, почти злобно. Его язык дрался с её языком, зубы больно цеплялись за
Последнее лето в деревне