Он присел на старый табурет рядом с раскладушкой. Руки дрожали. Он достал из кармана пачку сигарет, но не закурил сразу — просто держал её, глядя на мать. Она пошевелилась во сне, что-то тихо пробормотала — то ли имя, то ли бессвязные слова. Грудь её колыхнулась, и он невольно увидел, как сосок скользнул по ткани ночного.
В нём поднялась волна — не просто желания, а чего-то более тёмного и тяжёлого. Смесь ненависти, жалости, вины и такой острой, почти болезненной злости, что у него перехватило дыхание.
Он смотрел на неё и думал о Ане. О том, как она сейчас стоит под холодным светом ламп на складе супермаркета пересчитывает чужие коробки, потому что им нужны эти жалкие три тысячи сверху. О том, как иногда, когда мать особенно сильно напьётся, Аня ложится у него в комнате и просто смотрит в потолок пустыми глазами — точно такими же, какими когда-то смотрела сама Раиса. О том, что им уже за двадцать, а они до сих пор живут как запертые дети в клетке, которую сами же и охраняют. И всё — из-за этой женщины. Из-за неё они не могут уйти. Из-за неё не могут быть с кем-то другим. Из-за неё единственное, что у них есть друг у друга, — это стыд и отчаянная, почти болезненная привязанность.
Павел сжал пачку сигарет так, что картон затрещал.
Раиса пошевелилась. Глаза открылись медленно, мутные, красные, с расплывшимися зрачками. Она посмотрела на него несколько секунд, будто не сразу узнавая.
— Пашенька... — прохрипела она. Голос был сиплый, влажный, с тяжёлым присвистом. — Ты... домой. Хороший мальчик. Не бросай маму, ладно? Я же... я вас люблю. По-своему.
Эти слова ударили его сильнее, чем если бы она его ударила.
«По-своему».
Павел стоял над ней и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжко раскручивается — будто ржавая цепь, которую годами тянули и тянули, пока она не начала рваться. Он смотрел на её лицо — опухшее, с красными прожилками на носу, с мешками под глазами — и одновременно видел перед собой маленькую Аню, которая когда-то дрожала в его комнате и шептала: «Обещаешь? Мы никогда не бросим друг друга». Обещание, которое теперь душило их сильнее любых денег и любых стен. Он видел, как они с сестрой прятались под одним одеялом, когда мать орала в кухне, и как это обещание постепенно превратилось в единственную вещь, которая держала их на плаву... и одновременно топила.
— По-своему, — тихо повторил он. Голос был низкий, но в нём уже дрожало что-то опасное. — А как ещё, Раиса?
Она не заметила, что он назвал её по имени. Или сделала вид, что не заметила. Улыбнулась криво, попыталась сесть, но тело не послушалось — она только дёрнулась и упала обратно на продавленный матрас. От резкого движения ночное окончательно сползло. Одна грудь полностью вывалилась наружу — большая, тяжёлая, обвисшая, с тёмным, вытянутым соском и широким коричневым ореолом. Кожа на ней была дряблой, в мелких морщинках и старых растяжках. Она даже не попыталась прикрыться. Просто лежала и смотрела на него снизу вверх мутными глазами.
— Ты... злой сегодня, — пробормотала она. Голос стал ещё глуше, почти детский, с жалкой, цепкой интонацией. — Опять на меня. А я что? Я же... старалась. Просто... жизнь такая. А вы у меня единственные. Вы не бросите, да? Вы же... вы же меня любите?
Павел медленно опустился на старый табурет рядом с раскладушкой. Руки сильно дрожали. Он достал из кармана пачку, вытащил сигарету, прикурил. Дым смешался с тяжёлым, кислым запахом перегара, который
Последнее лето в деревне