Аню и уехать. От того, что каждый раз, когда он думает о нормальной жизни — о своей женщине, о своём доме, о том, чтобы просто просыпаться и не чувствовать эту тяжесть в груди, — перед глазами встаёт лицо матери. И голос Ани: «Мы никогда не бросим друг друга».
Он прошёл на кухню.
Раиса лежала на раскладушке, как всегда. Тонкий старый матрас был продавлен в середине так глубоко, что металлическая рама почти касалась пола. Скрипучая конструкция, которую они когда-то притащили с барахолки, когда поняли, что мать уже не в состоянии спать в своей комнате — она либо проходила мимо кровати и падала, либо устраивалась прямо на полу. Её комнату давно забрала Аня. Дочь сказала тогда прямо, без слёз, просто устало: «Мне нужно своё пространство, мама. Ты всё равно спишь где попало». Раиса не спорила. Она просто собрала свои вещи в два больших пакета из «Пятёрочки» и поставила их в ванной, у раковины. Там они и лежали до сих пор — один распахнутый, из него торчала мятая блузка с пятном на груди и пара стоптанных туфель с обтёртыми каблуками.
Мать спала на боку, подтянув колени к животу, будто даже во сне пыталась стать меньше. Ночное — старое, выцветшее до серого цвета, с дыркой на боку — задралось почти до пояса. Одна тяжёлая, обвисшая грудь вывалилась наружу, сосок смотрел вниз, тёмный и вытянутый. Живот у неё был большой, мягкий, с глубокими растяжками и слоем жира, который нависал над лобком. Бёдра — толстые, тяжёлые, в мелкой ряби целлюлита, с синими венами, проступающими под кожей. Между ног виднелся тёмный треугольник волос. Она похрапывала — негромко, с влажным присвистом. Рядом на полу стояла пустая пол-литровая бутылка из-под «Жигулёвского» и пластиковый стакан с остатками мутной жидкости.
Павел остановился в дверях кухни и смотрел на неё.
В груди медленно, тяжко разворачивалось что-то большое и горячее. Это была не просто злость. Это была смесь всего, что он копил годами. Вспомнились ночи, когда она орала в кухне и била посуду, а маленькая Аня дрожала в его комнате, прижимаясь к нему всем телом. Вспомнились дни, когда она лежала без сознания на полу, и им приходилось самим искать еду и деньги на хлеб. Вспомнились редкие моменты, когда она приходила в себя, смотрела на них пустыми, сломанными глазами и шептала дрожащим голосом: «Вы... вы у меня единственные. Не бросайте меня, ладно? Я же вас люблю... по-своему». Эти слова всегда резали сильнее криков. Потому что в них была правда. Она действительно любила их. По-своему. И это «по-своему» уничтожало их оба.
Он посмотрел на пакеты в ванной, на стоптанные туфли, на мятые вещи, которые она даже не удосужилась сложить. На её тело — когда-то, наверное, бывшее красивым, а теперь рыхлое, обвисшее, пропахшее перегаром и потом. И вдруг с такой ясностью, что стало страшно, понял: она никогда не изменится. Никогда. Они будут до конца жизни тащить её на себе — нищую, пьяную, жалкую и одновременно всесильную, потому что именно она сделала так, что они не могут уйти друг от друга.
Павел медленно подошёл ближе. Сердце стучало тяжело и неровно. В голове было две мысли одновременно, и они противоречили друг другу.
«Это моя мать. Я не могу так с ней...»
И вторая, более честная:
«Это она во всём виновата. Из-за неё мы нищие. Из-за неё мы не можем найти никого, кроме друг друга. Из-за неё я трахаю свою сестру и не могу остановиться. Потому что больше не с кем. Потому что она сломала нас ещё тогда, когда
Последнее лето в деревне