— Ты точно её не видела? — переспросил я, вглядываясь в её лицо, пытаясь найти хоть какой-то намек на ложь. — Мам, это не шутки.
Она с грохотом отодвинула стул, встала во весь свой огромный рост и подошла ко мне вплотную. От неё пахло кухонным чадом и каким-то едким дешевым мылом.
— Ты меня еще допроси, следователь недоделанный, — прошипела она прямо в лицо.
— Сказала — не видела. Развернулась и ушла. И слава богу, что ушла. Нашла тут цацу, а она, поди, первая же твоя «любовь» и сбежала. Не плачь, Саш, найдешь себе попроще, такую же, как ты, — серую и обычную.
Она развернулась и пошла к раковине, снова начав греметь посудой. Я стоял посреди кухни, чувствуя, как внутри меня рушится всё, что я так бережно выстраивал. Я верил ей. Я привык верить маме с детства, несмотря на её тяжелый характер. Но сейчас... сейчас внутри было какое-то липкое, мерзкое ощущение, что мир перевернулся. Она врала. Я не знал как, я не знал почему, но я чувствовал это кожей: мама точно знала, где Катя.
Во все время разговора Саша отмечал непонятное поведение матери. Она постоянно двигала тазом, особенно когда подходила к столу. На столе у них была длинная простынь, которая выбивалась в пол. И постоянно мать как-то неестественно поправляла свой таз. Он у неё то двигался резко, то потом выходил медленно, когда она отходила от стола и потом снова влетал также, что иногда даже стоял грохот на столе. Это было очень непонятно, ведь Саша думал о том, что есть некоторые сомнения и они должны были обязательно подтвердиться. Он решительно настроен.
В это время мать держала Катю под столом и в тот момент, когда особенно интенсивно её таз двигался навстречу столу, точнее во рту Кати, она нахуярила ей целый рот спермы. Да так, что та поперхнулась. И перед этим мать дала обязательно наказ Кате что если та хотя бы один звук издаст, она её отпиздит так, что встать больше эта девчонка не сможет и в зеркало себя не узнает со своей всей невинной красотой. Поэтому Катенька испугалась и ей только и оставалось что делать как принимать огромнейшую порцию спермы вязкой и невкусной в своем рту и уж тем более проглатывать, потому что после себя следы оставлять ну уж никак не разрешено, точно верная погибель.
Я метался по квартире, как зверь в клетке. Кати не было. Её телефон лежал на тумбочке, экран был погашен, а внутри, казалось, хранилась вся моя надежда. Я снова влетел на кухню, где мать, не торопясь, перебирала какую-то крупу.
— Мам, ну вспомни! Ну хоть слово она сказала? Может, у неё что-то случилось? — я вцепился в край стола.
Мать даже не подняла взгляда. Она медленно пересыпала рис из пачки в кастрюлю.
— Слышь, ты, «сыщик». Ты кровать за собой заправил, прежде чем бегать тут, как угорелый? — она с раздражением швырнула пачку на стол.
— В комнате у тебя свинарник, а он мне голову морочит бабами. Заправь кровать, я сказала! Что за манера — бросать всё врастопырку?
— Мам, плевать на кровать! Она ушла без телефона! Как она могла уйти без телефона в чужом районе? Ты уверена, что она не заходила на кухню ночью? Может, попить?
Мать выпрямилась, уперев руки в свои мощные бока. Её лицо исказилось в привычной гримасе презрения.
— Да пошла она куда хочет! — рявкнула она.
— Тоже мне, трагедия вселенского масштаба. Раз ушла — значит, нашла кого получше. Не позорься, Саш, не бегай
200 лет Бородино