Она проснулась за минуту до будильника — так часто бывает в дни, когда подсознание понимает важность момента раньше, чем разум успевает сформулировать мысль. Светлана лежала на спине, глядя в потолок, где утренний свет уже пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, и чувствовала, как где-то в глубине грудной клетки разрастается теплое, тревожное ожидание. Сорок два года. Сегодня ей исполнялось сорок два.
Она повернула голову на подушке. Муж спал на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и его мерное дыхание казалось ей почти демонстративно спокойным. Вчера вечером она снова, в который уже раз за последнюю неделю, попыталась заговорить о дне рождения — не прося ничего конкретного, просто осторожно нащупывая почву.
— Сереж, а что ты думаешь насчет вторника? — спросила она тогда, сидя перед телевизором с чашкой травяного чая.
— Во вторник? — Он даже не отвёл взгляд от экрана, где какой-то экспертный спор перетекал в привычную перепалку. — А что во вторник?
— Ну, у меня день рождения.
— А, да. — Пауза. Он почесал затылок. — Слушай, совсем из головы вылетело. Но у меня во вторник как раз поездка в Тверь, по этому дурацкому контракту с «Металлкомом». Ты же знаешь, они тянут до последнего, а тут самому нужно выехать, переговорить лично. Не могу перенести, честное слово.
Она тогда ничего не ответила. Просто кивнула, сделала глоток остывшего чая и продолжила смотреть в телевизор, хотя уже не видела ни лиц, ни смысла происходящего. Сергей, кажется, не заметил её молчания — или сделал вид, что не заметил. С ним это работало безотказно: делай вид, что всё нормально, и Света не будет устраивать сцен. Она никогда не устраивала сцен. В этом была её гордость и её проклятие одновременно.
И вот теперь наступил этот вторник. Она лежала в кровати, считая удары своего сердца, и вдруг с острой, почти физической болью поняла: он не вспомнил. Не купил цветы, не спрятал где-то коробку с подарком, не заказал столик в ресторане, к которому они так и не привыкли ходить после того, как дети выросли и перестали нуждаться в няньках. Он просто уснул вчера, как обычно, и проснется сейчас, как обычно, и уедет в свою Тверь, как обычно.
Светлана осторожно выскользнула из-под одеяла, стараясь не скрипеть пружинами. Босиком, в короткой ночной сорочке из тонкого хлопка, она прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть — долгий, дрожащий выдох, который почти перешёл во всхлип, но она сдержалась. Сорок два года — не возраст для слёз из-за забытого дня рождения. В конце концов, это всего лишь дата. Это ничего не меняет.
Но меняло. Меняло всё.
Она включила воду и, пока та нагревалась, посмотрела на себя в зеркало. Утреннее, заспанное лицо — без тонального крема, без туши, без того привычного защитного слоя, который она наносила каждое утро, словно доспехи перед выходом в мир. Кожа вокруг глаз уже не была прежней — тонкие морщинки расходились лучиками, когда она щурилась, и сейчас, в холодном свете ванной, они казались особенно заметными. Но Светлана давно научилась не видеть их. Или видеть, но не позволять им владеть собой.
Она сняла сорочку, оставшись совершенно обнажённой перед зеркалом, и замерла. Это был момент честности, который она позволяла себе редко. Сорок два года. Два взрослых ребёнка. Один муж, с которым она прожила почти двадцать три года. И тело, которое носило на себе следы всего этого — материнства, времени, привычек, радостей и разочарований.
Она была высокой — сто семьдесят четыре сантиметра — и в молодости казалась почти несуразной среди
Это славное имя-Марина.