Утро после триумфа было похоже на похмелье, но только похоже. Голова была ясной, тело — наполненным той странной, пьянящей энергией, которая появляется, когда понимаешь, что границы больше не существуют. Светлана сидела на кухне, пила кофе, смотрела на мужа, который молча жарил яичницу и не поднимал глаз. Он был бледен, осунулся, под глазами залегли тени — он не спал всю ночь, ворочался, иногда всхлипывал, но Светлана не обернулась. Ей было жаль его — ровно настолько, чтобы не выгнать, но недостаточно, чтобы почувствовать вину. Вина умерла в тот вечер, когда она стояла на коленях перед четверыми парнями в общаге. Теперь была только власть и жажда. Ненасытная, всё пожирающая жажда.
Она допила кофе, встала, прошла в спальню, чтобы одеться. Сегодня она хотела быть особенно доступной, и каждый элемент её облика кричал об этом намерении громче любых слов. Она натянула короткое платье из чёрного эластичного трикотажа — настолько тонкого и обтягивающего, что оно не скрывало ни единой складки на теле, облепляя её мощные бёдра и большую, мягкую задницу так плотно, будто было второй кожей, а тканью лишь по недоразумению. Под ним — ничего, ни трусов, ни бюстгальтера, только кружевной пояс с застёжками, держащий тонкие чёрные чулки, которые она надела для остроты ощущений. Высокие сапоги на тонкой шпильке делали её походку раскачивающейся, почти пародийно сексуальной, заставляя бёдра описывать широкие, завораживающие дуги при каждом шаге.
Она села перед зеркалом и занялась макияжем с той же тщательной, почти ритуальной жестокостью, с какой собиралась на первое свидание. Тональный крем лёг плотной матовой маской, стирая возраст и усталость, делая кожу фарфоровой. Скулы она подчеркнула бронзатором — резко, хищно, вылепливая новое, более опасное лицо. Глаза подвела жирной чёрной линией, выходящей далеко за внешний угол в агрессивной, кошачьей стрелке, а веки накрасила дымчатыми тенями цвета антрацита, от которых взгляд становился глубоким, манящим и порочным. Тушь легла в несколько слоёв, превратив ресницы в острые, зазубренные веера. Губы она накрасила в последнюю очередь, выбрав самую яркую, самую вызывающую алую помаду из своего арсенала — цвет спелой вишни, цвет порока, цвет открытого приглашения, который кричал громче любых слов о том, для чего создан этот рот.
Волосы, обычно собранные в строгий пучок, она распустила, но не оставила просто так, а взбила у корней, создавая объёмную, чуть небрежную волну, которая тяжёлым шёлковым водопадом спадала на плечи. Она закрепила причёску лаком, и теперь пряди блестели, переливались в утреннем свете, обрамляя её лицо ореолом зрелой, уверенной в своей власти женственности. Она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась — медленно, хищно. Женщина в отражении была богиней и шлюхой одновременно, и алый рот растянулся в усмешке, обнажая ровные белые зубы. Именно такой она хотела быть.
Она вышла в кухню, и воздух вокруг неё словно сгустился, наполнившись тяжёлым, пряным ароматом её духов. Муж поднял глаза от плиты — и остолбенел, замерев с лопаткой над сковородой. Перед ним стояла не его жена, не Света, которую он знал двадцать три года. Перед ним стояла незнакомка — хищная, яркая, опасная, источающая флюиды такой откровенной, животной сексуальности, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё и видел каждую деталь: как тонкий трикотаж платья обтягивает её большой, мягкий живот, как обозначаются под тканью тяжёлые полушария грудей, и — он сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком — ни намека на бретельки лифчика, только отчётливо, вызывающе проступившие сквозь ткань крупные соски, твёрдые бусины, упирающиеся в платье. Его взгляд скользнул ниже, по мощным бёдрам, по мягкой округлости
Расскажи мне всё сама, как будто я ничего не знаю