Инга проснулась рано, когда за окном ещё только занимался серый рассвет. Вчерашний вечер всё ещё стоял перед глазами: лимузин, ВИП-зал, картина на стене. И самое главное — то как на неё смотрели родители! Она лежала в своей узкой кровати, глядя в потолок с облупившейся побелкой, и улыбалась. Всё получилось. Даже лучше, чем она надеялась. Родители увидели, чего она стоит. Может быть, теперь что-то изменится.
Она встала, накинула старый халат и босиком прошлёпала на кухню — поставить чайник. И замерла на пороге.
Мать сидела за столом. Перед ней стояла бутылка водки и налитый стакан. Но стакан был полон, а бутылка — только открыта. Мать не пила. Просто сидела и смотрела на стакан отсутствующим взглядом, будто он мог дать ответы на вопросы, которые она не решалась задать.
— Мам? — тихо позвала Инга.
Мать вздрогнула и подняла глаза, они были опухшими от слез. Она не была пьяной или злой, а какой-то... беспомощной. Такой Инга её никогда не видела. Мать смотрела на неё и молчала, а потом вдруг всхлипнула — коротко, судорожно, и слёзы потекли по щекам.
— Инга... — голос её сорвался. — Девочка моя... Я... я не...
Она не могла говорить. Задыхалась, давилась словами, и Инга, забыв о страхе, который всегда сковывал её в присутствии матери, шагнула вперёд.
— Ты такая талантливая, — выдавила мать сквозь рыдания. — Ты... твои картины... этот ресторан... этот лимузин... Боже мой... А я... я всё это время... я же тебя...
Она зарыдала в голос. Инга замерла, не зная, что делать. Она привыкла к крикам, к упрёкам, к оскорблениям — но не к слезам. Она не знала, как реагировать на плачущую мать. Но что-то внутри неё сжалось. От боли, от горечи, от жалости. Она сделала шаг ближе.
— Мам, успокойся...
— Нет! — мать почти выкрикнула. — Не успокаивай меня! Я не заслуживаю! Ты не заслуживаешь таких родителей! Я худшая мать на свете! Я спустила свою жизнь в унитаз! И знаешь, что самое мерзкое? Я все эти годы обвиняла в этом тебя!
Она вскочила со стула. Инга инстинктивно отшатнулась и вжалась в стену — тело помнило: когда мать встаёт резко, это к удару. Но не в этот раз. Мать схватила стакан с водкой и с размаху швырнула его в стену. Стекло брызнуло осколками, водка растеклась по полу. Инга вжала голову в плечи, ожидая следующего броска — в неё. Раньше так и было: бутылки, стаканы, всё летело в голову. Но мать схватила бутылку и, не глядя, вылила её в раковину. Потом ещё секунду стояла, держа пустую бутылку в руках, и вдруг бессильно осела на пол.
Инга смотрела на неё сверху вниз — съёжившуюся, жалкую, заплаканную. Никогда мать не выглядела такой... сломленной. И никогда Инга не чувствовала такой странной смеси страха, боли и — неожиданно — сочувствия.
— Я виновата, — сказала мать глухо. — Не ты. Ты была ребёнком. Ты ни в чём не виновата. А я... я просто не смогла. Не выдержала. И чтобы не ненавидеть себя, я ненавидела тебя. Понимаешь? Это легче — обвинять кого-то. Особенно того, кто не может ответить. А ты не могла. Ты была маленькой.
Инга молчала. У неё внутри дрожало всё — но она не плакала. Просто стояла и слушала.
— Я мечтала быть художницей, — продолжала мать, вытирая лицо ладонью. — Или модельером. Я рисовала платья... такие красивые, ты бы видела. Я думала: поступлю в институт, выучусь, буду шить на заказ, меня будут знать. А потом я залетела. И
Долгая дорога